Николай Борода

(черновой вариант)

 

 

ИГО

 

Книга основана на реальных событиях

 

А знаешь, брат. Ты, сдается мне, немножко – того!... От впечатлений твоей поездки отдает запахом, как бы сказать тебе не в обиду, – некоторой умственной ненормальности. Я, конечно, знаю тебя с малых лет, не смею заподозрить твою искренность, но тем страшнее и безнадежнее показалось мне твое умственное настроение. Говорить в наше время о каких-то чудесах, да еще во всеуслышанье – это, братец ты мой, такие признаки, от которых недалеко и до желтого дома… Брось, друг дорогой, скандалить себя на весь образованный мир, к которому ты все-таки принадлежишь, и употреби свои досуги на что-нибудь более полезное.

 

Сергей Нилус

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                

 

Об авторе этой книги

 

Между прочим, понравился мне автор своей глубокой ученостью. Удивительной правоты человек, который рассказал, что ботаника есть наука чрезвычайно полезная для торговли и, что мы, русские, за ее введение обязаны блаженной памяти императору Петру Великому, который не погнушался своими державными руками построить первый бот.

 

Владимир Соколовский

 

 

Книга не рекомендована Министерством образования России в качестве учебного пособия

 

 

 

ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА:

 

Повесть Временных Лет.

Повесть о взятии Царьграда крестоносцами в 1204 году. (Предположительно написана очевидцем событий).

Поучение Владимира Мономаха. Лаврентьевская летопись.

Слово о погибели земли русской. Написано между 1238 – 1246 г.

Древнерусский сборник афоризмов.

Житие Александра Невского. (Конец 13 века).

Повесть о разорении Рязани Батыем. (Повесть написана, вероятно, в конце 13, начале 14 века).

Задонщина. (Конец 14 века)

Сказание о Дракуле воеводе. (1482 – 1484гг.)

Повесть о походе Ивана 4-го (Грозного) на Новгород в 1570 году. (Повесть написана очевидцем событий).

Легендарная переписка Ивана Грозного с турецким султаном.

Сказание о роскошном житии и веселии.

Слово о бражнике, како вниде в рай.

Житие протопопа Аввакума. (Написано им самим около 1673 г).

Переписка чигиринских казаков с турецким султаном. (Между 1672 и 1678 гг).

Обширный труд персидского историка Рашид-ад-Дина (1247 – 1318 годы.)

Арабская хроника Ибн ал-Асира.

«Насировы таблицы» Дзужджани (1260 год)

Персидская «История завоевания мира» Джувейни, в эпоху единства монголов (1260 г.)

Большие китайские государственные хроники

Записки китайских путешественников, современников Чингисхана

Монгольская летопись «Монголун нигуча тобчиянь»

Сокровенное монгольское сказание о Чингисхане 1240 г.

«Яса» - кодекс Чингисхана

«Билик» – изречения Чингисхана

Описание путешествий миссионеров 13 века Плано Карпини, Робрука и Марко Поло

В. Чивилихин «Память» Тома 1, 2, 3. Издательство «Патриот» Москва, 1993 г.

С.Б. Подгорный. Материалы к экскурсии Осташковского краеведческого музея. 2003 г.

В. З. Исаков «Озеро Селигер» «Профиздат» Москва. 1985 г.

А. С. Попов «В поисках Дивьего камня». Издательство «Московский рабочий» Москва 1981 г.

Н. Ф. Иванов; Е. В. Шилкин. Селигер. «Издательский Дом Рученькиных». Москва, 2002 г.

Н. М. Карамзин. История Государства Российского. 1 – 4 том. Издательство «Наука» Москва, 1991 г.

Иеромонах Харитон «Православие для всех» ООО «Авенир-Дизайн». Кострома, 2000 г. 

В. Десятников «Николай Чудотворец» Житие и чудеса святителя Николая архиепископа Мирликийского. Издательство «ОЛМА-ПРЕСС» Москва, 2002 г.

В. Ян «К последнему морю».  Издательство «Правда» Москва 1984 г.

В. Ян. «Батый» Издательство «Правда» Москва 1984 г.

В. Ян «Чингисхан» Издательство «Выща школа» Киев, 1989 г.

Ф. М. Селиванов. «Библиотека русского Фольклора» «Былины» Издательство «Советская Россия» Москва 1988 г.

Ю. Г.  Круглов. «Библиотека русского фольклора» «Сказки» Издательство «Советская Россия» Москва, 1989 г. 

Ф. М. Селиванов. «Библиотека русского фольклора» «Частушки» Издательство «Советская Россия», Москва  1990г.

С. Н. Азбелев. «Библиотека русского фольклора» «Народная проза» Издательство «Советская Россия» Москва 1992 г.

А. А. Петросян. «Героический эпос народов СССР» Издательство «Художественная литература», Москва. 1975 г.

М. Басманый (перевод с китайского языка) «Голос яшмовой флейты» Китайская классическая поэзия в жанре цы. Издательство «Художественная литература», Москва 1988 г.

Э. Хара-Даван. «Русь монгольская». Издательство «Аграф» Москва 2002 г.

А. Г. Дугин. «Чингис-хан и монголосфера» Издательство «Аграф» Статья в книге Хара-Давана «Русь монгольская» Москва. 2002 г.

Г. В. Вернадский. «Монгольское иго в русской истории» Перепечатка из Евразийского временника, Париж, 1927 г.

А. Н. Бодак, И. Е. Войнич и др. – Всемирная история. «Крестоносцы и монголы»  Издательство «Современный литератор» Минск. 1999 г.

Л. Гумилев. «От Руси до России» Очерки этнической истории. Издательство «Айрис-пресс», Москва. 2003 г.

Ю. В. Мизун, Ю. Г. Мизун. Тайны богов и религий. Издательство «Вече» Москва, 1999 г.

А. Штукин (перевод с китайского языка) Шицзин. Книга песен и гимнов. Издательство «Художественная литература», Москва, 1987 г.

Рассказы у светильника. Китайская новелла 11 – 16 веков. Издательство «Наука» Москва, 1988 г.

Э. Борохов. «Энциклопедия афоризмов» ООО «Издательство АСТ» Москва, 2002 г.

Л. А. Плечко «Старинные водные пути». Издательство «Физкультура и спорт», Москва 1985 г.

Г. В. Носовский, А. Т. Фоменко. Русь и Рим (правильно ли мы понимаем историю) Книга вторая. Издательство «АСТ», Москва, 1999 г.

А. Горбовский, Ю. Семенов. Закрытые страницы истории. Издательство «Мысль» 1989 г.

М. И. Пыляев. Замечательные чудаки и оригиналы. Очерки. Издательство СП «Интербук», Москва 1990 г.

Л. А. Черейский. Пушкин и его окружение. Академия Наук СССР. Издательство «Наука» Ленинград 1988 г.

А. С. Пушкин. Критика. История. Публицистика. Государственное издательство «Художественная литература», Москва 1936 г.

Кристоф Нидон, Д-р Иоханнес Петерман и др. Растения и животные. Издательство «Мир», Москва 1991 г.

Энциклопедический журнал редактора-издателя В. В. Битнера за 1909 и 1910 гг.

В. Попов. Последние из великороссов?.. Мысли о «немыслимом» Издательство «Русский раритет», Москва 2004 г.

«Откровенные рассказы странника духовному своему отцу». Издание Свято-Троицкой Сергиевой Лавры 1991 г.

Священник Владимир Емеличев. «Одержимые. Изгнание злых духов». (По благословению Высокопреосвященнейшего Амвросия, архиепископа Ивановского и Кенешемского). Синтагма, 1999 г.

С. А. Нилус. «Тайна печати антихриста». Изд. «Православный паломник» Москва 1995 г.

С. Нилус. «Великое в малом». Изд. «Благовест» Новосибирск, 1994 г.

Преподобный Иоанн. «Лествица». Изд. «Братство во Имя Всемилостивого Спаса» г. Москва 1994 г.

«Тайна нечистой силы». Изд. «Фортуна-Пресс» г. Харьков. 1996 г.

                                                                                                                                             

 

     

Часть 1

 

 

 

 

Письмо? Мне? Где расписаться?

 

 

          Москва безоговорочно освободилась от надоевшего снега, и жизнь моя как-то вдруг переменилась. Ох, не люблю я вот это самое «вдруг». Оно подкрадывается как-то незаметно, исподтишка, притворяется событием несущественным, второстепенным, посредственным, но краешком мозга ты все равно чувствуешь, что прежний уклад жизни вот-вот рухнет и назад дороги уже, увы, не будет.  

     -  Ну, – мысленно говорил я, – Давай! Чего уж там! Свершайся предначертанное событие. Дави, круши, вторгайся! Я давно-о уже чувствую, что ты на пороге моей…

          Мысль моя была прервана требовательным звонком в дверь.

     -  Вот оно! – подумал я, – Свершилось!

          И точно!

     - Письмо? Мне? Где расписаться?

          В волнении я вскрыл конверт и…

          Впрочем, судите сами:

 

Дата     12 апреля

Кому:      Бороде

От:          Скорбящего

Тема:       Погребение члена

Апреля месяца 12 числа в 22-00 по адресу: (далее следовал адрес моего друга), состоятся похороны моего многострадального члена. Доступ к плоти, а также прощание – с 20-00.

Лишенная смысла утрата. Бездонная скорбь не знает границ. Утрачен один из важнейших органов моего тела.

В этот сложный момент жизни мне, как никогда, необходима помощь и ободрение близких друзей. Старик, ты непременно должен быть на погребении.

Ненавижу рыбу!

О, единокровный член тела моего! О, горе, горе мне! О, как же я ненавижу рыбу!!!

Твой Герберт.

Р. S.

Дружище! Надо бы горошку купить, зелененького, банок 5 или даже, Коля, 6. Какой же поминальный стол может обойтись без винегрета? Просекаешь? Мне, друг мой любезный, сейчас не до магазинов. О, горе, горе мне!    

          Письмо было распечатано в цвете на плотной доброкачественной бумаге. По внешнему виду оно скорее напоминало приглашение на свадьбу, но текст…

          Вначале я принял это за розыгрыш, но написанный от руки широким почерком Герберта постскриптум, развеял мои подозрения. Уж его-то перо я знал отлично.

          Я кинулся к телефону.

          «Абонент не отвечает или временно недоступен» – пропела механическая леди и через паузу, видимо для верности, повторила этот же текст на английском языке.

          Ахинея какая-то. И причем тут рыба, которую он так ненавидит?

          Я закрыл глаза и представил себе жалкий гробик, в котором… Словом, мне стало смешно, и, подумалось, что если по какой-либо случайности Герберт утратил то, о чем пишет, то для него это великое благо, ведь нервозно-любопытный отросток доставлял ему в жизни немалое количество монументальных бедствий, из которых он непрестанно выбирался с титаническим трудом.

          Я отчетливо увидел как мой друг, вознеся руки к своду небес, подвывает: «О, горе, горе мне!», по-своему обыкновению не выговаривая букву «р», которая всегда выходила из его уст как «г», и рассмеялся уже в голос.

 

 

Примечания к главе

 

 

          Признаться, Герберт чудовищно не любил свое имя. Но неужели родители могли предположить, что милый пухленький ребеночек, так мило выговаривающий слово «агу», вырастет, и всякий раз будет испытывать неудобства при знакомстве. Более того, незначительный на первый взгляд недостаток вынудил его категорически избегать в употреблении некоторые слова. Что греха таить, он и кличку-то получил в близком кругу друзей «Радость моя».

 

          С ним я знаком уже много лет. Помнится, будучи совсем молодым человеком, я ехал в Москву на последней электричке и, как водится, задремал. Продравши глаза, осведомился у такого же парнишки, какая будет станция?

   -   Кагачагово, – невозмутимо ответил сосед.

   -   Какая-какая? – ошалело спросил я еще раз.

   -   Ка-га-ча-го-во, – по слогам сообщил мне попутчик название незнакомой станции, при этом ехидно глядя мне в глаза.

          Я ринулся вон из вагона, с полной уверенности, что электричка, пока я спал, свернула на боковую ветку и завезла меня на край мироздания. И каково же было мое изумление, когда она остановилась напротив станционной вывески «Карачарово». Значит через остановку Москва? Курский вокзал? Слава Богу!

   -   Что это еще за шуточки такие? – осведомился я у шутника.

   -   Газве я шутил? Я же сгазу сказал, что электгичка еще не пгоехала Ка-га-ча-га-во.

 

 

 

 

Беспризорное детство и генетическая предрасположенность

 

 

А между тем это был человек умнейший и даровитейший,

человек, так сказать, даже науки, хотя, впрочем, в науке…

ну, одним словом, в науке он сделал не так много

и, кажется, совсем ничего.

Но ведь с людьми науки у нас на Руси

это сплошь да рядом случается.

 

  Ф. М. Достоевский. «Бесы»

 

 

           Законы жанра требуют от меня немного рассказать о своем товарище, но сделать это не так просто. Пословица «расскажи мне о своем друге» немного смущает меня, но делать нечего, придется рассказывать все, что есть на самом деле.

          Много воды утекло со времени нашей дружбы. Герберт, всегда обладавший оголтелой энергией, успел защитить диссертацию в области истории. Позже, увлекшись физико-химическими методами определения возраста археологических находок, понял, что на самом деле эта научная методика грешит многими неточностями, а вернее, по его словам, ни к чегту не годна и, к моему изумлению, получив второе образование, защитил диссертацию уже в области физики и математики.

          Дважды кандидат наук – эта «неутолимая ехидна», теперь увлечен вещами для меня совершенно непонятными, а именно, психоматематическими (!) исследованиями, и жалуется, что обладает малыми знаниями в области медицины.

          Каким образом можно поженить математику с психологией, причем тут медицина, и какой ребеночек от этого противоестественного брака может уродиться, я так и не взял в толк.

   -   Какой же ты глупый – психовал Герберт. – Ты хоть русский язык-то знаешь? Какие корни в слове «психология»? То-то! А логика, дурень, старшая сестра математики.

          Вот такой вот парень – этот Герберт. Нравятся мне такие ребята, что греха таить. Хотя он не без недостатков.

          Какие у него недостатки? А это в зависимости от настроения и состояния души. Сегодня одни, а завтра другие. Короче говоря, разные у него недостатки.

          Вот, например, сквернословие. С одной стороны - ужасный недостаток. Отвратительный. А с другой… ну и что же? В моменты душевного кризиса с кем подобное не случается? Тем более, что сквернословие Геша впитал с молоком матери и, по этой причине, избавиться от него не в состоянии.

          Я поясню, в чем тут дело.

          С молодых ногтей Гешка воспитывался в огромной коммунальной квартире, где потасовки, пьянство и ругань составляли естественный фон бытия. Его папа, да, впрочем, и мама, придавали этому фону особый пикантный колорит. Они ни в чем не уступали соседям, а зачастую превосходили их на порядок.

          Это коренное превосходство привело к тому, что своего «милого папочку» коммунального бойца Гуньку, Герберт видел со значительными передышками, которые укладывались в интервалы, сначала от 1-го до 3-х, позже от 3-х до 5-ти. Короче говоря:

 

Он рос без нежного привета:

Никто малютку не ласкал,

Он радость лишь по слуху знал…

 

          Беспризорное детство и генетическая предрасположенность оставили неизгладимый отпечаток в его характере и, перемешавшись с задатками любознательного и одаренного человека, образовали такую гремучую смесь, что очень многим людям казалось, что наш герой страдает раздвоением личности. Но я-то знаю, что ни о каком раздвоении и речи идти не может. Раздвоение – это не существенно!

          В Герберте преспокойно ужилась вся его галдящая коммуналка и неизвестно с каким из ее продвинутых жителей придется столкнуться в определенный момент.

          С одной стороны, мой приятель тактичен, эрудирован во многих областях, включая даже живопись и поэзию, выдержан, внимателен к собеседнику, профессионально безупречен. При других обстоятельствах – натуральный хам, пьяница, сквернослов, истерик, лентяй, жуткий бабник и заядлый картежник, которому ничего не стоит обжулить даже близкого человека, не испытывая при этом даже намека на угрызения совести. Впрочем, зная эту черту характера, играть в карты с ним никто не садится. Смысла нет играть с ним в карты, легче просто взаймы дать, чем проиграть. По крайней мере, есть хоть крохотная, но надежда, что деньги вернутся.

          Словом, в старые добрые времена его бы коротко познакомили с канделябрами, и ходил бы наш Герберт с разбитой перевязанной башкой и жиденькими бакенбардами, как миленький.           

          Но чего я больше всего я не люблю в Герберте, так это его тупую упертость в поисках несуществующей в природе справедливости и крайне безапелляционную категоричность в мыслях и поступках. Все его суждения категоричны всегда, а поступки экстравагантны настолько, что о некоторых его проказах в Москве ходят легенды. Да вот хотя бы история с фраком. Вы только послушайте, что он учудил.

 

 

 

Единственная в мире вещица!

 

 

          Однажды, увлекшись работой, Геша по обыкновению перестал следить за своей внешностью, отчего страшно оброс и слегка пообносился, так как частенько ночевал в лаборатории. Случилось так, что в институт должна была приехать группа иностранных ученых. Герберту отвели на этом мероприятии роль докладчика. После семинара намечался фуршет, и патрон проекта без обиняков высказал ему все, что он думает о его внешности. После чего категорично приказал явиться на доклад подстриженным, побритым, непременно в смокинге или, представьте себе, вообще забыть дорогу в институт!

          Высокий начальник, безусловно, хватил лишку, высказывая свои суждения в такой форме, а Герберт, закусив удила, и, перекосив небритую рожу в саркастической ухмылке, произнес:

   -   Опять показуха! Будет вам и смокинг, и фрак с мотыльком! Всё будет! – и хлопнул дверью.

          Наконец настал час икс. Незабвенный сладкий час гешкиной славы.

          И содрогнулся мир! И небу стало жарко! Доклад русского ученого, без всякого сомнения, оставил вечный, неизгладимый след в научных кругах «просвещенной» Европы, и прямо-таки сразил наповал руководство института, стены которого, за всю свою историю, такого не помнили.

          Первоначальное недоумение зала быстро сменилось всеохватывающей веселостью, и сомнительно, что кто-то всерьез слушал Гешку, который вдохновенно и глубокомысленно излагал суть научного вопроса. И чем дольше докладчик говорил, тем бледнее становилось непосредственное начальство и веселее зал. И ведь, представьте себе, было от чего одним бледнеть, а другим веселиться.

          Вы говорите смокинг? Какой там смокинг! Герберт был единственным, кто явился во фраке и всюду таскал за собой идеально отглаженные фалды.

          Фрак был прекрасен. Сидел как влитой. А в сочетании со снежной манишкой и бабочкой он смог бы поспорить с самыми щегольскими фраками мира. Мог бы, но мешало одно, можно сказать, мизерное обстоятельство. Дело в том, что фрак был сшит… Одним словом, фрак был сшит… Ё моё, даже язык не поворачивается и рука в нерешительности повисает над клавиатурой… Короче… чего уж там! Все равно ведь говорить придется. Фрак, друзья, был сшит из добротной камуфлированной ткани! Вот так!

          Ужас и его младший брат столбняк, с обеих сторон ухватили за горло гешкиного босса и принялись что есть силы беззвучно душить его, да так яростно, что бедный страдалец выпучил глаза и в ярости долго хватал ртом воздух. А Герберт, заканчивая речь, ясно почувствовал благосклонное расположение зала и, изящно шаркнув ножкой, театрально, подлец, раскланялся, чем сорвал небывалые аплодисменты.  

          После такого сумасшедшего доклада произошло то, что и должно было произойти.

          В тот момент, когда Гешка одним из первых ухватил высокий бокал с легким вином, и, гордо подняв голову, направился, по его словам, «побазарить с французской делегацией», его тут же поймал за камуфлированные фалды до крайности озлобленный начальник. Притворно улыбаясь, и раскланиваясь налево и направо, он успел желчно прошипеть сквозь зубы:

   -   Ну ты, цирковая камуфлированная свинья! Вредитель хренов! И чтобы духу твоего тут не было! Вон отсюда!!! Немедленно!!! Смотреть на тебя пр-р-р-отивно!

          Теперь, воистину изысканный туалет полоумного ученого, окончательно нашел прибежище в пошарпанном стенном шкафу и годен ну разве какому-нибудь шизонутому военному дирижеру или великосветскому охотнику. Но никаких подобных предложений по покупке триумфальной одежки по сей день, не поступало. А жаль. Вещь-то уникальная. Можно сказать, штучная. Единственная в мире вещица! Вам, часом, не нужна?

 

 

 

Безутешное горе

 

 

          Маленькая зашторенная комната освещена свечами. Излучая неверный свет, они потрескивают, пламя колеблется, и грезится, что ты пребываешь в фантастическом мире загробных духов.

          Покой.

          Зеркала занавешены простынями.

          Всюду цветы, источающие тонкий аромат.

          По центру комнаты – стол, накрытый крахмально-белым покрывалом. В центре стола, какая-то до боли знакомая композиция из мелких предметов.

          Я пригнулся рассмотреть все это поближе и отпрянул. Меня, как обухом ударило! Переведя дух, и, уняв рвотные порывы, вновь склонился над таинственными предметами.

          Ну и ну! Оказывается, там разместился крошечный гробик, (воображение меня не обмануло), тут же стояла и крышка, обитая темно-малиновым бархатом. Рядом с крышкой – миниатюрный веночек с бумажными черными ленточками по бокам, на которых красными буковками было написано: «Члену. От Герберта». Я с великой опаской перевел взгляд на содержимое гробика и вот, что я увидел.

          Жалкий деревянный пенал, к моему ужасу, был реально обитаем. Накрытый по самый подбородок (если эту часть плоти можно назвать подбородком) алым кусочком шелка, в гробу покоился… Прости меня, читатель, что вынуждаю тебя смотреть на это. Рад бы не показывать таких картинок, но что делать-то? Без этого никак нельзя обойтись.

          Всю свою жизнь я противился всякой мерзости, гнусности и пакости, но тут…. Придется рассказать и показать… Словом, в гробу покоился… Эх, ма! В гробу покоился синюшный человеческий палец! Настоящий! Кроме шуток. Холодный мерзкий палец нагло развалился в гробу на маленькой белой подушечке! Синий! Нет, вы понимаете? Синий человеческий палец! Ну и на том спасибо, слава случаю, хоть не член. О-о-о, мать твою, Герберт!

          Однако давненько я не видел ничего более омерзительного, как в тот незабываемый вечер. Мурашки, топоча мокрыми холодными лапками, шустренько так полезли от самого копчика по похолодевшему от ужаса позвоночнику и, наэлектризовавшись, плотной склочной толпой сгруппировались на макушке. Мне стало дурно, противно и вместе с тем я, по какой-то неясной причине, никак не мог оторвать взгляда от тошнотворного натюрморта. Так бывает. И дурно тебе, и гадливо, и чувствуешь, что хреновые воспоминания еще долго будут держать тебя за горло, а оторваться от мерзкого зрелища не можешь.

          Стали вырисовываться мелкие, очень даже пакостные детали, пакостные настолько, что кое-что намертво врезалось в мою память.

          Дело, товарищи, в том, что над трупом явно поработали. Ноготь покойника был покрыт темным лаком, на котором угадывались маленькие аккуратно прорисованные глазки, потешный носик и минорно опущенные книзу уголки губ, отчего вид ампутанта безоговорочно очеловечился.

          Гадость какая! Фу!!!

          Лишь только теперь я обратил внимание, что на левой руке моего приятеля белеет перебинтованная фаланга недостающего пальца.

          «Ах, чудила! Ах, сукин сын! Выходит дело, он устроил похороны собственного пальца? Да как же он выпросил-то его? Да какой же хирург-извращенец клюнул на его уговоры? Что же это делается, братцы мои»!

          «Какая же ты, Герберт, гадина и последняя сука!» – подумал я, а сказал только:

   -   Герберт, ты же чокнутый! Без всякого сомнения! Тебя же, родной, лечить надо!

   -   Наколол рыбой и… вот результат, – печально ответил он и, не поверите, пустил слезу. Причем не какую-то наигранную, а настоящую, горькую, трагическую, безысходную такую слезу. Из глубины души пустил, гад, да так, что сразу вспомнилась картина Крамского «Безутешное горе». Во какая слеза текла по небритой щеке Герберта.

   -   Да… ладно тебе, Геша! Не расстраивайся ты так. Глупости все это, – сказал я, преодолевая обуревавшие меня чувства, среди которых были жалость, брезгливость и, как ни странно, душивший меня изнутри смех.

 

***

 

          Это было что-то! А народу, народу!

          Вновь прибывающие гости мгновенно препровождались Гербертом в таинственную комнатку, а в ней происходило то, что и должно происходить со всеми здравомыслящими людьми, у которых мозги не до такой степени сдвинуты на затылок, как у моего кореша.

          Когда оттуда со словами: «Ну, ты и урод, Герберт!» пулей вылетал очередной клиент, народ страшно хохотал и натурально наслаждался ситуацией.

     -  Ничего смешного, – серьезно говорил отставной хозяин пальца, и всем было заметно, что для него это не шутка и не розыгрыш, а реальное прощание с частицей собственного драгоценного тела, что, впрочем, никому не мешало веселиться.

          С одной дамой было плохо и, к всеобщему восторгу, ее пришлось долго приводить в чувство.

          Народное собрание ликовало.

          Преисполненный важности хозяин, казалось, успевал всё: встречать гостей, выслушивать неминуемые оскорбления, разливать спиртное, распоряжаться по поводу похорон.

          Далее, под бабий визг и громоподобный мужицкий хохот, был совершен шутовской вынос синюшного крохотного тельца и осуществлена шумно-веселая доставка его к месту упокоения, где все мы обязаны были слушать дурацкое прощальное слово «усеченного ученого».

          Наконец, наступило всеобщее ликование (ура!!!) по поводу начала поминок.

          Под раскидистой липой с набухшими весенними почками было выпито все, что можно было выпить, и съедено все, что можно было съесть. Сожрано и выхлебано! Баста!

          «Всё!!! Наконец все закончено, – казалось мне, - Закопан! Удален с глаз долой! Гляди и холмика к концу лета не останется. Хотя, кто знает, может и будет шляться на могилку с цветочками, как полный идиот. Или проведет, негодяй, плановую эксгумацию и заявится в гости со всеми десятью пальцами в наличии».

          Действительно, кто же может знать, что взбредет ему на ум позже? С него станется. Вот урод, в самом деле! Выдумал, черт знает что, а я теперь страдай и мучайся неминуемым похмельем!

          Теперь домой, к родному моему реаниматору, к милой моей жене! Скулить и жаловаться Эллинке на головную боль. Пусть побегает вокруг меня болезного, пусть поохает. Мне это приятно.

          Решено! Немедленно к ней! Домой! К огненной ванне и аспирину, к чистой простынке и влажному полотенцу, на горячий бестолковый мой лоб. К жене хочу!!! Морду в порядок приводить! Ничего мне более не надо и ничего мне более не хочется. Болен я, слегка помят, и несколько расслаблен.

          А на территории Измайловского парка появилась первая и, надеюсь, последняя могилка подобного рода.

          Бред какой-то.

 

P. S.

          Интересно, а почему это я решил, что домой нужно идти немедленно? Вот и Герберт пригласил заглянуть к нему на полчасика. Ну, полчасика, конечно, многовато, а вот минутка-другая – делу не помеха. Точно.

          Алло! Алло! Эй, Эллинка! Ку-ку, солнышко! Я говорю, ку-ку, сол-ныш-ко! Это опять я, твой драный, больной котик. Короче, ну… это… погорячился я. Гм… Одним словом… я бы, конечно, стрелой прилетел к тебе, если бы не боялся, что меня будет резко заносить на поворотах. Поэтому потерпи еще немного. Я только к Герберту на минутку загляну и немедленно домой… Верь мне, родная! Верь! Только на минутку… Почему хвост трубой? Что значит котяра? Ты зря так думаешь. Просто с товарищем по рюмочке для выправления курса и больше ни-ни… Веришь? Почему нет? Только одну. На посошок. Или… Гм… Тогда просто чашечку чайку и сразу домой… Одним словом, не могу говорить больше. У меня… это… короче… батарейка чего-то резко разрядилась… Вот уже и не слышу тебя. Алло, алло! Куда ты пропала? Ну вот и все.

          Да уж… Знать бы к каким событиям приведет меня желание заскочить к другу на полчасика… Однако, чего уж тут… Жизнь моя именно с этого момента и дала потрясающий крен в другую, неведомую мне сторону. Все планы коту под хвост. Ну кто же от подобных вещей застрахован?

 

 

 

Казалось бы, причем тут Жуковский

 

 

Давно я замечаю,

Что водка лучше чаю.

 

 

 

          Ах ты, девочка моя, Гжелочка! Синенькая юбочка в белых кружевах! Губки бантиком, попа крантиком! Сгубила ты меня в эту ночь. Я же к жене своей собирался, домой хотел, а тут ты, сучка коварная, подвернулась под руку, да еще на старые дрожжи. Рюмочки-стаканчики, пьяненькие мальчики! У-у-у, зараза! 

          Что же это делается, братцы!? Куда девалось мое врожденное чутье? Мне бы сразу тикать после похорон, а я? Думал о милой моей, о родненькой, о теплом местечке у стеночки, а, говнюк, поперся к Герберту и как кретин позволил втянуть себя в ночной разговор. К слову, вы не слышали последний анекдот о кретине? Да как же так! Тогда послушайте. 

   -   Ты – кретин, говорит жена мужу, – и дети твои кретины, и родители, и всё, что ты делаешь, ты делаешь по-кретински. Вообще, если состоится всемирный конкурс кретинов, ты займешь в нем последнее место.

   -   Почему последнее, а не первое?

   -   Потому что ты – кретин.

          Видимо я из той же породы. Ведь знал же, знал, чем это кончится, а поперся, как кретин. «Борода, мы всего лишь по рюмочке». Ха-ха. 

          Рюмочка, вилочка, кусочек селедочки, винегретик, сигаретка, все это помноженное на… на… вот уже и не помню. И… пропал, к хренам!!! В голове туман, и сдается, что толковее самого себя родимого, нет больше на свете человека. Вот они симптомы доблестного выпивохи с завышенной самооценкой. Вот до чего доводит предательская фраза: «Мы всего лишь по рюмочке». Точно вам говорю, не могут русские мужики выпивать по рюмочке, когда еще осталось спиртное и, извините, не вырубился интересный собеседник. Это там, у них… у этих… ну, как их, чертей? пьют по глоточку, едва смочив язык. Мы так мараться не привыкли и дружно шагаем с кумачовой мордой впереди планеты всей.

          А беседы? Какие восхитительные беседы идут за столом! Чудо, а не беседы! Политика, религиозная философия, просто философия, женщины, исторические зарисовки, научные открытия, анекдоты, поиски дурацких смыслов жизни, опять клятые бабы, мать их туда-сюда, и наконец вершина вечера – созерцание воображаемой природы.  

   -   И увидел я тугой сосновый бор на крутых холмах, – распалившись, говорил я своему бывшему собеседнику, который давно и безвозвратно превратился в собутыльника.

   -   Ну… бор, – констатировал он, делая вид, что внимательно слушает.

   -   А в бору солнце слепящее, жгучее, огненное, разогрело стволы и землю так, что пахнет смоляной хвоей, шишками и…, и…

   -   Смоляной… – пробубнил Герберт, и… уснул, сволочь, на самом пике моего эмоционального рассказа уснул. Это обстоятельство огорчило меня настолько, что отвесить собутыльнику подзатыльник показалось мне самым удачным продолжением нашего прекрасного вечера.

Набычившись от переполнившего меня справедливого гнева, я предпринял попытку подняться со стула. Неудачно. Вторая попытка тоже не принесла желаемого результата, но хотя бы заставила проснуться негодяя.

          Герберт пристально посмотрел на меня, всё понял и тихо сказал:

   -   В одном из своих стихотворений Сергеич точно подметил натуру таких типчиков как ты следующей строкой: «Кто любит видеть в чашах дно, тот бодро ищет боя». Кстати, вы случайно не знакомы?

   -   А кто этот… Сер… Сергеич? Он с каким издательством работает?

   -   Я так и думал, – заржал Герберт. – Известно ли тебе, братец ты мой просвещенный, что писатель, который по такой мощной строке не может понять, с каким именно поэтом он имеет дело, в лучшем случае может называться сочинякой?

   -    Э… о…

   -    Вот тебе и э… о… – передразнил меня Герберт. – Стыдно, мил мой, не знать Пушкина! И, вообще, Борода, кончай трепаться! «Оставь напрасный сердца крик». Давай, старина, дерябнем по рюмочке философской мерзости и пусть на землю мрачную нисходит светлый мир, – продолжил цитировать Александра Сергеевича Гешка.

          Выпили. Закусили. Прояснилось. И я продолжил:

   -   У подножья холма крутой обрыв в задорную петлистую речушку, с валунами, порогами, водоворотами. А в речушке форель и хариус. Больше никакой рыбы нет. Во-о-от такая форель! И ни души! Дикие, нехоженые места. Необитаемые и суровые. Ни дорог, ни деревень. Красотища такая, что…

   -   В натуре?

   -   Кроме шуток! – подтвердил я, и только лишь открыл рот, чтобы продолжать свой рассказ, как Герберт опять спросил:

   -   А, как речка-то называется?                                                                   

 Я ответил на вопрос друга и тут случилось нечто невообразимое. Невероятное что-то произошло.

 

 

Вот где-то… где-то здесь…

 

 

   -   Щеберёха, – ответил я с ленцой, недовольный тем, что меня опять перебили.

          Уверен, если бы в этот миг из бутылки «Гжелки», кряхтя, вылез мокрый, ехидный, зеленый джин со словами: «Привет бражники! Чего желаете?», то эффект был бы несравненно меньшим, чем после провозглашения невинного названия маленькой таежной речки. Собственно говоря, никакого бы эффекта и не было. Эка невидаль! Всякий уважающий себя мужчина хоть раз в жизни видел эту глумливую морду с мокрой бороденкой. А тут…

          В одно мгновение Герберт побледнел. В широко раскрывшихся глазах мелькнули сатанинские искорки и он, не сказал даже, а прошептал:

   -   По… по… повтори!

   -   Ну… Ще… Щеберёха, – с опаской повторил я, уверенный в том, что сейчас моего другана хватит удар.

          И точно! На моих глазах разбил его столбняк! Гербарий вперил в меня немигающий взгляд душевнобольного индивидуума, находящегося в крайней стадии агрессивного безумия. Просто, друзья, жуть кромешная, а не человек!

          Страшная немая сцена театрально затянулась.

          Наконец два пронзающих меня зрачка вызвали неприятный спазм и обильную отрыжку моего взволнованного последними событиями желудка. Тихий липкий ужас бесцеремонно полез под рубашку, вызывая мелкую дрожь во всем теле, и я почувствовал, как волосы на груди начали вставать дыбом, а лоб покрылся холодной испариной. Кажется, я даже услышал слабый волосяной шорох.

          «Ни фига себе! Попили водочки! Чокнулся Гешка! Белку, бедолага, словил!» – промелькнуло в голове.

   -   Как… как, как? – задыхаясь, наконец начал «какать» Гешка.

   -   Я тебе что, какаду, постоянно повторять одно и то же!? – с опаской косясь на товарища, неуверенно огрызнулся я.

          Мой чокнутый друг, не говоря более ни слова, с завидной прытью кинулся к книжному шкафу. Бормоча непристойности, рылся там, как барсук в норе, ронял книги на пол, наконец, нашел то, что искал и, одним движением руки сдвинув на сторону остатки нашей закуски, плюхнул передо мной огромную топографическую карту.

   -   Где? – коротко и решительно спросил он.

   -   Видишь в пятистах километрах на северо-запад от Москвы большое озеро Селигер?

   -   Да.

   -   Вот где-то… где-то здесь… недалеко от его западной части и начинается… Да где же она!.. мать ее…

   -   Эта река!? – не выдержал он, и уверенно ткнул пальцем в то место, которое я никак не мог найти.

   -   Она! – удивленно подтведил я.

Герберт откинулся на стуле, прикрыл рукой лицо и, в изнеможении, замер.

   -   Откуда ты речку-то эту малюсенькую знаешь? И, черт возьми! что вообще происходит!? – не выдержал я.

          Он опустил с лица руку и предстал передо мною в обличье хитрого, настороженного и иронически проницательного человека, который с лукавой улыбкой спросил протрезвевшим голосом:

   -   Коленька, сынок! Ну-ка, расскажи дяде Геше, что ты там делать-то собираешься?

   -   Как что!? Я, радость моя, собираюсь скрупулезно описать эту лесную красавицу от истока до впадения в реку Полу. А может быть и дальше – до древнего Ильменя.

   -   Зачем?

   -   Да… издатель мой, Андрюха Руч… – начал я почему-то оправдываться, но, взглянув на хитрую морду Герберта, немедленно осекся. Из последних сил встав в позу женщины, у которой пропахший чужими духами муж, наконец, вернулся под утро, я изрек из глубины проспиртованного нутра:

   -   Чё те надо-то!? Чё ты меня пугаешь!? Чё бельма-то свои нахальные выкатил!? А вот не желаю с тобой разговаривать! Понял, ты… хрень кастрированная!

     В лукавой ухмылке Герберта, в хитрющих зеленых глазах, явно читалась фраза: «Ах ты, сукин сын! Как это, какое мне дело!? Как это не будешь со мной разговаривать? Всю жизнь, значит, разговаривал, а теперь не будешь? Еще как будешь! Да я знаю об этой реке кое-что такое, что тебе и не снилось. Но я тебя еще помучаю.

 

 

 

И чего дались ему эти монахи?

 

 

          Странно-загадочное выражение лица Герберта на секунду вернуло меня в недалекое прошлое, когда пару лет назад я истово работал над книгой о Селигере и, естественно, был частым гостем столицы селигерского края – Осташкова. Тогда приезжал я в гости к одному высокопоставленному военному, который помимо основного своего занятия по защите Отчизны и запугиванию империалистических «недругов» в течение многих лет собирал обширнейшую информацию о природе и истории родного края. И вот, накопив огромное количество ценнейшего материала, Андрей Александрович и предложил мне написать полезную книгу о Селигере. Я немедленно согласился, даже не догадываясь под каким адом ставлю свою подпись.

          С самого начала книга наша, что называется, не задалась. Потянешь за ниточку, и к собственному удивлению выдерешь целый ком спутанных хвостов. Как все это расплести, систематизировать, с чего начать? Непонятно. И по силам ли это, когда в голове нет ни одного здравого, литературно выстроенного суждения; нет даже примерного плана. Материала полно, а что с этим делать – неизвестно!

          Словом, за пять месяцев непосильной работы на снежном листе бумаги была обнародована точная, но забавная фраза: «Селигер – это озеро». И все! Шабаш!!! Все, что сверх этой фразы могло лечь на бумагу, казалось мне еще глупее.

          Вся эта «плодотворная» работа несколько месяцев кряду сводилась к нескончаемым монологам Андрея Александровича, которые ну никакого, вообще никакого отклика в моей душе не вызывали.

          Честно сказать, я тогда очень устал от избыточного словесного потока.

          В принципе понять меня можно, так как Андрей настолько по-военному точно исполнял свою роль, настолько обширно и бессистемно выкладывал ценнейшую информацию, что временами я просто цепенел.

           Выстроенная им информационная стена была спресована в непробиваемый монолит, как мне казалось, исключительно в злонамерянных целях. Эта портупея, думал я, «отдаст мою жизнь за свою родину» даже глазом не моргнув.

          Если уж быть совсем честным, то я начинал слегка ненавидеть своего кабинетного мучителя и, прямо скажем, подумывать о тихом дезертирстве с поля боя.

          Оно и понятно.

          Представьте себе мое положение, когда, допустим, в течение одного вечера надо было выслушать: о монастыре и монахах Ниловой Пустыни, о создании на селигерском острове Городомля баллистической ракеты, о духовном возрождении города Осташкова, о грибах, лещах, дубах, о дивизии «Мертвая голова», глубинах, мелях, о рыбозаводе, болотах, гербе, клюкве, о сокровищах, памятниках природы, островах, лечебных травах, об Александре Первом, Ниле Столобенском, лесном хозяйстве.

          Пожалуй единственное, что мне нравилось, это когда Андрей по неясной причине «вспоминал» о распутных крепостных девках. Вспоминал так красочно, так реалистически живо, что я криво лыбился и, грешным делом, думал, что он, жучара, непостижимым образом знавал их лично.

          После девок обычно шли нескончаемые рассказы о меценатах, музеях, лесах, о жителе Осташкова Константине Заслонове, о плесах, о пьющих и непьющих купцах, водных путях, о базах отдыха, об Истоке Волги, хариусе, форели, опять о девках, пожарном депо, коммунальном хозяйстве. Но больше всего он любил конечно же говорить о ракетах ФАУ-1, о ракетах ФАУ-2, просто о ракетах, и в который раз о монахах Ниловой Пустыни.

          И чего дались ему эти монахи?

          Ближе к ночи, окончательно раздавленный обширной информацией, я, как правило, слушал Андрея Александровича в треть уха, курил, таращил глаза в потолок, втихаря рисовал на бумаге ракеты, очень похожие на жирные фиги, мало-помалу тупел и тайно думал о том, что ни хрена мы ничего не напишем. Вообще ни хрена! ни строчки! Хоть бери и по очереди стреляйся из табельного оружия!

          А тут еще, ну как назло, стали мне по ночам сниться злые, тощие, страшно мстительные монахи, которые, кривя в злобной ухмылке бородатые физиономии, пугали меня тем, что, по подстрекательству настоятеля монастыря, милейшего отца Вассиана, подоткнув подрясники, запускали в сторону моей кровати тупорылые баллистические ракеты.

          После каждого удачного запуска архимандрит Вассиан, почему-то с пришитыми поверх фелони генеральскими погонами, задрав роскошную седую бороду в небо, разглядывал из-под руки черный ракетный шлейф и, покачивая головой, удовлетворенно цокал языком. А я, сжавшись от ужаса в потный комочек, дрожал мелкой дрожью и истово проклинал тот день, когда подписался на эту хренову книгу.

          Казалось, еще чуточку и, пристрелявшись, угробят меня «Вассиановцы» к всеобщему восторгу и безмерному своему удовольствию. И поделом! Ведь пять месяцев с соавтором фразу писали «Селигер – это озеро». Ужас! Кошмар! Лень и немощь душевная, возведенная в немыслимую степень! А что делать-то? Ничего толкового в голову все равно не приходило.

          Отчаяние – чувство греховное, но вперемешку с хохмой, кое-как пережить это можно. Вот точное определение тогдашнего, по крайней мере, моего состояния.

          В один из таких моментов гроза недругов России и беллетрист по совместительству взял и предложил мне сгонять на речку Щеберёху.

   -   Николай Федорович, а не махнуть ли нам с ночевкой на Щеберёху? Я тебя познакомлю с такой рекой, что ты ахнешь!

   -   Андрей Александрович, дорогой, да знаю я ваши селигерские рекиничего особенного в них нет. Может, мы лучше подольше поработаем? – ответил я вопросом на вопрос. Андрей улыбнулся такой же улыбкой, какой через два года мне улыбнётся Герберт, и загадочно промолчал. Тайну этого загадочного выражения лица и улыбки Андрея Александровича я только тогда разгадал, когда… Впрочем это уже тема следующей главы.

 

 

 

Жизни мышья беготня

 

 

          Бог мой! Какими мы, однако, бываем неразумными людьми.

          Очень часто, мы сами себя напрасно лишаем редких моментов общения с природой, под предлогом того, что нам, мол, некогда, что у нас, дескать, воз нерешенных проблем. Неразумные люди. Чего творим? Точно вам говорю, никакой книги о Селигере не было бы написано, если бы ангел хранитель не спровадил нас на эту лесную речку!

          Какая красота открылась мне! С каким душевным упоением я впитывал в себя то, что видел. Какая там работа над книгой!? К черту работу! В задницу ее!!!

          В глубокой лощине, зажатая лесистыми зелеными холмами, далеко внизу куражилась, озорничала и плескалась радужными брызгами дивная река. По ее руслу рука Творца рассыпала массу величественных полукруглых валунов, за которыми чистая задорная водица крутилась мощными завихрениями, поднимая со дна крупный золотой песок.

          Я физически ощущал, как из заскорузлых извилин хлынула вся моя никотиновая суматоха. Весь этот мысленный дрязг, отягощавший голову последние месяцы, словно стая паршивых уродов, одетых в грязные лохмотья, разбегался от меня на все четыре стороны и тут же уничтожался божественными лучами все очищающего раскаленного солнца, освобождая место совсем другим мыслям, делам и поступкам.

          Я не стесняюсь. Я вообще-то не стеснительный! Мне захотелось петь, орать и скакать, что, собственно, я и проделал на глазах пораженного Андрея Александровича, раз и навсегда понявшего, что со мной в разведку ходить – себе дороже.

          Со склона одного из холмов вся речка лежала передо мной как на ладони.

          Петляя и шарахаясь из стороны в сторону, живая вода с силой ударяла то в древнее подножие одного холма, то другого, и подмытые берега, не выдержав такого наступления, оседали в ее русло вместе с соснами, елями и березами. Обрушенные природой в живописное русло деревья, тормозили ток воды и она, местами, укрощенная до следующего паводка, казалась абсолютно недвижимой, точно агатовое зеркало в деревянной раме. В этом волшебном зеркале отражалась и тысячекратно усиливалась вся красота окружающего мира, весь его смысл и очарование. Можно было неотрывно взирать на эту картину, пребывая в состоянии неразумного ребенка, который только-только начал осмысливать этот многосторонний дивный мир. 

          Казалось бы, что странного в этой реке? Что тут такого, чего нет в иных местах? Ну, сосны. Ну, обрывистые берега. Ну, валуны и перекаты. Что тут такого? А дай кому-нибудь другому все это порознь и попроси так разместить, чтобы вышло красиво, и… ни черта не выйдет! Не получится, как не надрывайся! Значит, кто-то это устроил!? Значит, не случайно сотворен мир, а с умыслом, с великой целью.         

          Спускаясь к реке с крутого холма, я случайно зацепился ногой за выступающий корень сосны и рыбкой нырнул под светло-зеленую крышу разогретого на солнце папоротника.

          На плотной, присыпанной сухими иголками земле, прямо перед моим любопытным носом, между редких земляничных кустиков росли три белых гриба. Вид у них был насупленный и очень сосредоточенный. Еще бы. Их крепкое белое тело до такой степени раздулось вширь, что, не выдержав внутреннего давления, грибочки треснули вдоль толстенных ножек. Я немного приподнял голову и обомлел. Чуть дальше тоже росли тугие боровые пупсы: большие, маленькие, средненькие, разные. Тьма грибов!

          У белого воинства, гордо захватившего плацдарм под папоротником, шляпки были разных оттенков, от почти белого у карапузов, до малиново-коричневого у престарелых генералов, и всяк из них постарался украсить свой головной убор подручными средствами; кто сосновой веточкой, кто листочком, кто травкой, а кто и пером рябчика. Красота неимоверная, нетленная, вечная, незабвенная.

          Ой, как же здорово! Просто природная икона! Нет, вру – не икона. Икона – образ, дверь в мир духовный, а тут… а тут вдруг воочию, как не заслуженный, ну ничем не заслуженный дар, явилось мне во плоти непостижимое в глубине своей мысли Слово Господне. Перехватило дух так, что сладко и вместе с тем тревожно встрепенулось хрупкое сердечко мое.

   -   Андрюха, тут прорва грибов! – сипло взвыл я из-под папоротника.

   -   Коля, брось! Валяй сюда! Здесь их тоже полно, – отозвался Андрей Александрович от реки.

          И я вприпрыжку спустился с холма на берег быстрой, хрустальной речки.

          От чистого, струящегося меж валунов потока, пахнуло неизъяснимой свежестью, и какой-то спасительной легкостью, как будто в песчанном русле струилась не обыкновенная, а живая, святая вода, способная уставшего – сделать бодрым, угрюмого – веселым и, почему бы и нет, тупого – умным.

          Мгновенно сбросив, а точнее сорвав с себя ненавистную одежду и обувь, я с великим желанием ступил на прибрежный золотой песок и от неожиданности вскрикнул.

          Раскаленные на огненном солнце кварцевые осколочки жгли избалованные подошвы ног так сильно, что пришлось поочередно скакать то на правой, то на левой ноге, сопровождая этот безумный ритуальный танец веселым смехом, обезьяньими ужимками и дикими, короткими вскриками. Наконец взобравшись на шершавую горбушку доисторического валуна, с воплем: «А-а-а!» ухнул я бомбочкой в холодные струи дивной реки, набираться бодрости, веселости, и не помню чего еще.

          Прохладой обожгло разогретое на солнце тело и, немного притерпевшись, я с блаженством начал плескаться в живых струях.

          Кувыркаясь через голову и мелькая бледной задницей, я фырчал и истошно орал невыносимо глупые, странные для взрослого человека вещи, типа: «А чичас я, Андрюха, бомбочкой! А чичас – через голову! А вот так ты можешь!? А так!?»

          Андрей Александрович стоически сносил все мои «выкрутасы» и с исключительно озабоченным, каким-то даже грустным лицом наблюдал за разгулом полоумного «сочиняки», видимо думая: «Господи, с кем это я, неразумный, книгу собрался писать?» Наконец и он не выдержал.

          Махнув на всё рукой, тоже стянул штаны, и, с криком: «По-одлецы, немцы!», поджав плечи, ежась, и, прикрыв руками (впрочем, какая разница, что он прикрывал руками), начал медленно заходить в студеную чистую речку до тех пор, пока я не брызнул в него холодной водой.

   -   У-у-убью!!! – дико заорал он, и с круглыми, бешено выпяченными глазами, сиганул в моем направлении.

   -   Сочинителя мочат! – тонко взвизгнул я и в страхе нырнул в сильный водоворот за валуном.

 

 

 

 

И воцарилась ночь

 

 

          Как неугомонный проказливый ребенок, вдруг, посреди наивысшего восторга «бездыханно» падает и спит, так, порой, приходит она – черноглазая колдунья ночь. Сразу и бесповоротно.

          Еще мгновение назад радужные солнечные блики, отразившись от беспокойной волны, легко и весело игрались в прибрежной листве, как вдруг откуда-то нежданно повеяло прохладой и все поменялось на глазах. Лесной неугомонный шум стих, краски приобрели мягкие тона, и вот уже небо сбросило нарядный вечерний багрянец, готовясь погрузиться в непроглядную бархатную тьму.

          Наконец неподалеку всхлипнула печальная птица, и воцарилась ночь – глухая, таинственная. В одну минуту. Мгновенно. Безвозвратно. Волшебно.

          Тишина.

          Какая звездная тишина!

          Ох, как же все продумано!

          Не шелохнется лист дерева, не плеснет хвостом рыба, и вот уже кажется, что даже шумная веселая река придремала в своем каменном ложе в ожидании восхода рыжего солнца.

          Все в миг уснуло.        

          Синие язычки пламени с ленцой и дремой облизывали почерневшие головешки костра и, лишь изредка, как-то даже некстати, раздавались в тишине громкие хлопки. Огонь, ожив на миг, выбрасывал в бездонно-черное небо кружащуюся россыпь жарких мотыльков, а уж они, подхватываясь теплым воздушным течением, озорничая и весело играя, уносились куда-то в ночное небытие, а может быть присоединялись к звездам. Да, да! Именно так – присоединялись к звездам!

          Ночная сказка кривилась, растворялась и колыхалась в струях горячего воздуха. Все казалось нереальным, загадочным, таинственным; и слегка освещенные стволы сосен, и моренный неровный валун с серой щербатой поверхностью, и мокрая речная коряга, и осыпанная лунными бриллиантами река; все дивно, странно, волшебно.

          Легкий, трепетный свет костра придавал маленькому уголку Валдайских гор какое-то оккультное очарование, когда не хочется говорить, мыслить, а хочется только бездумно таращить глаза на ленивые языки пламени и благодушно дремать, дремать, дре…

 

***

 

          Тогда, именно тогда, на берегу живой лесной речушки, под бездонным звездным небом, среди придремавших Валдайских холмов и пришла основная мысль о том, как писать нашу многострадальную книгу. Совместная работа теперь виделась совершенно в другом свете и совсем не так, как первоначально планировалось. О чем мы думали все эти пять бесплодных месяцев? Почему основная идея не могла придти в голову раньше? А вот не могла! И не пришла бы в нашу общую тупую башку никогда, если бы не Щеберёха! И тут началось такое… Такое началось… Клавиатура дыми… Впрочем читайте следующую главу.

 

 

 

Во, ёшкин кот, как оно всё было-то

 

 

          Как мы работали! Боже, как мы с Андреем работали! За 30 дней было написано все, что можно было написать. Двести с лишним страниц за месяц! Мировой рекорд в скорости написания книг! Клавиатура дымилась от такой нечеловеческой нагрузки!

          Андрей Александрович, наконец, определился в своем литературном призвании. После совместного отдыха на Щеберёхе он твердо уверился в том, что писательство – занятие только для несерьезных людей. Поэтому поверх расшитых звездами погон был срочно надет строгий мундир цензора. Мундир пришелся впору и А.А. мгновенно почувствовал себя на службе, то есть в среде знакомой и предсказуемой. «Отчего не служить?» – думал он, как один из героев Н. Лескова, – «На службе нашего брата любят, на службе деньги имеешь; на службе влияние у тебя есть – не то, что там, в этой литературе. Там еще дарования спрашивают, а тут дарования даже вредят, и их не любят… В России сила на службе, а не в творческих мастерских. Это баловство, а на службе я настоящему делу служу».

          Возможно, Андрей так и думал, а еще, вполне возможно, что я ошибаюсь, и он вообще так не думал, а все это мне только померещилось. А, впрочем, как это померещилось? Как это? Ведь это он – армейский инквизитор, воззрился на меня, как комдив на дезертира, в ожидании первых строк оправдательного рапорта. Он! А кто же еще! Ведь это он, не стесняясь меня, потирал ладони. Представляете? Потирал, подлец, ладони! Я точно это помню. Точно!

          И мне впервые стало по-настоящему страшно.

   -   Что это такое!? Куда это годится? Глава ни к черту не годна! Все надо переделать! Не-за-мед-ли-тель-но!!! – рычал он, остервенело потрясая ворохом свежеотпечатанных бумаг, чем вызывал у меня корявые душевные спазмы и приступы тихой ненависти к своему духовному кровопийце-соавтору.

          Я безнадежно огрызался, бурчал, но удалял целые главы, и, на их место в один день приходили другие, без всякой гарантии, что и они пройдут невыносимо строгую цензуру.

          Одним словом, с божьей помощью, со смехом, шутками, моими междустрочными матюгами, и с бесценной информационной поддержкой Андрея Александровича, была, наконец, написана книга о Селигере, которая позже получила диплом от какого-то загадочного комитета по курортам, туризму и международным связям, как лучшая книга в области туризма.

   -   Какое разнообразие полезной информации! Каким исключительно интеллигентным, чистым, тонким и возвышенным языком описана селигерская природа! «За этими строками чувствуется высокая и чистая духовность авторов», —говорили нам, пожимая руки.

          Андрей Александрович раздувал щеки. А я лыбился, как полный дебил, и думал: «Во, какую книженцию мы с Андрюхой с перепугу забубенили! И как же это важно, что духовность у нас оказывается чистая, и, едрена мать, высокая». (Правда я всегда считал, что духовность человеческая не нуждается в прилагательных, а то ведь получается какая-то ерунда, мол, духовность-то у вас, того, не совсем чистая и, однако, низенькая какая-то, маленькая и вонючая. Чувствуете во всем этом какую-то несуразность?)

          Глядя на своего величественного товарища, я, на всякий случай, тоже раздул щеки, отчего стал похож на Андрея Александровича, как брат близнец, только в очках и с бородой. Многие подметили это сходство.

          Происходящее событие вызывало у меня такую буйную радость и нешуточную гордость за наш бредовый ракетно-поэтический коллектив, что в сердце моем, уважаемый читатель, разместился целый симфонический оркестр. Виртуальный, сотканный из мыслительных импульсов, дирижер, сверкая белоснежной улыбкой, все поддавал, сволочь, и поддавал жару. А задорные, сияющие музыканты, пилили струны скрипок, контрабасов и виолончелей, дули во флейты, тромбоны, кларнеты, стучали медными тарелками, пританцовывали, и, стервецы, громыхали барабанами так истово, что разом заглушили все известные миру чувства, кроме щенячьей, хлеставшей через край, радости. Во, ёшкин кот, как оно всё было-то!

 

 

К чему, собственно говоря, я клоню…

 

 

          А вот к чему.

          Дело в том, что в наш чрезмерно насыщенный событиями и делами век, нам, порою, кажется, что мы не имеем права тратить свое драгоценное время на такие пустяшные мелочи, как поездка на природу.

          Пребывая в заколдованном кругу нескончаемых дел, мы своими собственными руками вгоняем себя в водоворот жизненного однообразия, и пытаемся в этих условиях найти правильное решение собственным проблемам. Когда-то получается, а когда-то и нет. Зачастую верное решение найти так и не удается, и проблемы долгое время отравляют душу.

          Ничего в этом мире не бывает зря! Для чего-то были созданы озера и реки, для чего-то шумит ветер в сосновых кронах, для чего-то растут грибы в лесах, и рыба плещется в водах. Не просто же так сияет на небе радуга, и цветут лилии. Не просто же так?

          Подумай!

          Подумай о том, что человек – это единственное существо на земле, способное оценить такую красоту, понять и принять ее.

          Значит все это было создано для нас грешных!

          Выходит дело все это создано для того, чтобы в трудные моменты жизни всегда было такое место, где дышится легко и свободно, где на сложные проблемы может найтись простое решение, где отягощенная заботами о хлебе насущном душа, может быть один раз в году, глотнет свежего лесного воздуха и воспрянет к жизни, а мы, зачастую, этого не ценим и этим не пользуемся.

          «Неразумные люди. Чего творим?» - молвил я вслух и очнулся от того, что кто-то неистово тряс меня за плечо.

   -   Спим, Борода!? Стоя, значит, умеем спать? Тебе, значит можно, а мне нет? – с некоторым огорчением молвил Герберт.

   -   Где это я?

   -   Где, где… гм… Я бы тебе сказал, но ты мат не выносишь. Ты хоть слышишь, о чем я тебя спрашиваю-то?

   -   О чем?

   -   Когда ты собираешься на Щеберёху? Этим летом или позже?

   -   А что?

   -   Слушай, человек-вопрос, ты проснешься наконец или уже продолжишь храпеть стоя? У меня к тебе колоссальное по существу вопроса предложение, а боец мой взял, да чего-то раскис. Хватит дрыхнуть, урод, тут такие дела намечаются…

          Я действительно наконец очнулся и во все глаза уставился на Герберта, как на привидение.

         

 

 

Воткнём, братан…

 

 

   -   Старик, ты удивишься, но Щеберёха моя давняя, думал уже неосуществимая мечта! Ты просто не представляешь, какую мы можем забабахать совместную экспедицию и вдвоем, понимаешь вдвоем, раскроем одну из самых главных и загадочных тайн как древней Руси, так и современной России.

   -   Какую ещё тайну? Чего раскроем? – недоумевал я.

   -   Пожалуй, нет ни единого известного историка, который бы не поднимал этого неразрешенного до сей поры момента, - продолжал Герберт, никак не реагируя на мой вопрос. – Об этом сказано в древнейших летописях, этим занимался Татищев, Карамзин, Пушкин об этом писал. Более того, об этом говорят древнейшие летописи России, современные историки продолжают кабинетные поиски и выдвигают огромное количество противоречащих друг другу версий. А тут ты взял и так вот запросто нарисовался, хочу мол речку эту описать, - передразнил меня Герберт.

   -   Но…

   -   Это, Коля, не просто речка, это, дружище, один из путей из варяг в греки. Да и не только! Места эти хоть и суровые, хоть и непригодные для прогулок, хоть и непроходимые местами, но сакральные для всей нашей огромной страны. Сакральные! В этих матерых лесах кто только не ломал своего хребта! Монголы, литовцы, поляки, немцы все, буквально все там отметились и для всех конец был один – бегство и смерть! Смерть и бегство! В 1941-ом, когда шли бои под Москвой, знаменитая дивизия «Мертвая голова» не смогла форсировать всего-то десятиметровый ручеек под названием Щеберёха. Представь, под Москвой их так и не дождались. Оставив в этой священной земле огромное количество трупов, гитлеровцам пришлось-таки начать своё триумфальное бегство именно с этих мест. А виной этому знаешь что?

   -   Что?

   -   Летописный Игнач-крест!

   -   ?

   -   Да, Коля, да… Именно он – средневековый гранитный крест, утеряный в этих дремучих лесах. И наша с тобой задача найти его, вернуть, так сказать, главную реликвию России людям, стране, миру! И поверь, Борода, мы его найдем! Кто если не мы?

   -   Гм…

   -   Я накопил огромное колличество материала на эту тему и осталось малое – взять и реализовать накопленное. Ты, Коля, богом мне послан. Один я бы не решился, а с тобой-то, дружище… Найдем, не сомневайся. Найдем и поставим жирную точку в многовековом споре историков и, вероятно, заработаем непререкаемый авторитет в мире археологии, – увлеченно сказал Герберт и победоносно воззрился на меня. Мол, ну как? Ведь стоит овчинка выделки? Стоит?

   -   Воткнем, братан, огромную гранитную кость в горло недругов России! – гордо сказал Герберт и склеил, как ему видимо казалось, патриотическое выражение лица. Однако с патриотизмом как-то не заладилось и я узрел небритую несколько кривоватую рожу товарища с полуоткрытым ртом и выпучеными блудливыми глазками.  

         Мне сделалось весело.

   -   Да что за чушь ты несешь, Гешака? Какая кость? Какие такие недруги? Я же не совсем пьян, дружище, чтобы соглашаться на твои авантюрные проекты. Чего ты найдешь в этих дремучих-то лесах? Ты даже Эйфелеву башню в Париже найти не смог, зараза, а тут Игнач-Крест, который умнейшие умы России ищут уже более девяти сотен лет.

   -   Нету её в Париже! Нету там этой башни дурацкой! – почему-то буквально вскипел Герберт и сделался страшен.

          Не любил он, когда кто-то вспоминал эту историю, которую сам же и назвал «Шерше ля бля».

          А дело тут было вот в чем:

 

 

 

Постой-ка, брат мусью

          

 

          Не так давно Гешка осчастливил этот город своим присутствием. Не теряя времени на осмотр достопримечательностей, он быстро нашел каких-то богатеньких лохов из бывших соотечественников, и вечерами, рассказывая байки о современной России, не забывал потихоньку потрошить их карманы за зеленым сукном.

          Ночью, «близкий друг канделябров», пользуясь неправедно нажитыми купюрами, не пропускал ни одного красного фонаря, ни одного кабачка, ни одной забегаловки, а днем дрых, как сурок, в своем гостиничном номере и вроде бы был счастлив.

          А время неумолимо перетекало в бездонную пропасть прошлого.

          В день отъезда, как раз после обильных ночных приключений, его, наконец, посетила «оригинальная» идея сфотографироваться на фоне легендарной башни. Распространяя вокруг себя запахи субботней России, Герберт, слабо стоящий на ногах, принялся хватать прохожих за рукав с одним единственным вопросом: «Слышь, зёма! А башня где?»     

          Миролюбивый французский народ шарахался от него, как от сибирской язвы. Но нужно знать Герберта. Цель должна быть достигнута любой ценой!

          Наконец ему повезло. С возгласом: «Постой-ка, брат мусью!», он натурально сгреб какого-то нерасторопного очкарика, насильно припер его к стене и на языке пьяной московской коммуналки, с незначительной примесью вдрызг исковерканных английских слов, грозно потребовал показать, наконец, дорогу.

          Перепуганный до смерти французик, внимательно выслушал весь этот бред, понимающе кивнул головой и… дрожащей рукой протянул Герберту кошелёк.

   -   Ах ты, петух галльский! Выпердыш пустоголовый! Чего ты мне котомку-то свою суешь? Где башня!? Говори, сволочь!!! –  брызгая слюной, и, в одночасье, позабыв все английские слова, что есть силы, сипло взвыл, потерявший всякое терпение Герберт и, токмо для ускорения вражеских мыслительных процессов, аки лев, перегарно рыкнул на пленника.

          А французик, видимо поняв, что судьба-злодейка свела его с настоящим ангелом преисподней, которому нужна только его утонченная душа, а не деньги, рванул, гад, душивший шею ворот рубахи и с тонким жалобным писком, закатывая глаза, начал медленно сползать по стеночке.

   -   Ну и ну! Вот ты даешь! Зачем язык-то наружу вывалил, говнюк? Куда мне тебя девать-то? Делать-то что с тобой? – приговаривал Герберт, приводя неудачливого парижанина в чувство самым испытанным способом. И когда «припадочный», наконец, очухался, Геша, для верности, еще пару раз шлепнул его по щеке, слегка встряхнул за шиворот, и, в виде примирения, на себе начал показывать, как гадостно месье хрипел, закатывал глаза и омерзительно вываливал слюнявый язык, чем окончательно добил тонкоранимую натуру пленника.

   -   Коля! Эта очкастая мерзость меня даже не поблагодарила за правильные реанимационные мероприятия. Он, ни с того, ни с сего (!), завизжал, как свинья, выкрутился, и, удрал, гаденыш. Да ладно бы, Коля, просто удрал, хрен бы с ним, а то ведь тут же и настучал на меня, сволочь петушачья. И минуты не прошло.

          С тех пор Геша твердо убежден, что французы бестолковый, кляузный народец. Их женщины костлявы, холодны и все без исключения потаскухи, а Эйфелева башня никогда в Париже не существовала и всё это кем-то умело поддерживаемый миф.

   -  И вообще, полицейские там, не то, что наши мусора, – гремел Герберт, – Нет у них, у зануд, ни спасительного сребролюбия российского, ни смекалки ментовской, ни уважения к гражданам могучих государств. Чего не коснись, Колян, – ни хрена у них нет! И Эйфелевой башни у них, у чертей картавых, нет! А что прикажите ждать от нации, символом которой является галльский петух, птица, как известно, весьма неприличная. Одним словом, не страна, а один большой дружный... гм... ну, скажем, курятник, если уж не говорить более обидного, но верного слова.

          Вот такая история приключилась с Гербертом в столице Франции.

          Теперь как вспоминаю эту историю – начинаю хихикать. Прямо наваждение какое-то. Не могу сдержаться и всё. Вот и сейчас… Как гляну на эту небритую… впрочем лучше на него не смотреть вовсе. Так легче. 

   -   Так ты возьмешь меня с собой? – вновь спросил меня Герберт.

 

 

 

Ой, мама моя! Что же мы делаем-то?

 

 

Пренебрегая истиной научной,

Всегда с попутным ветром в парусах,

Со шпагой и бокалом неразлучны,

Творят авантюристы чудеса

 

 

          Такого подарка, признаться, я не ожидал, ведь с Гербертом путешествие приобретало другой, более качественный смысл. Возможность прикоснуться к неразгаданным тайнам средневековой Руси захватила меня! Одновременно появилась прекрасная возможность «повыкабениваться» и выторговать для себя некоторые привилегии.  

   -   Все просто, – говорил я. – Берешь рюкзак, бросаешь в него легкую палатку, на шею вешаешь компас, в карман кладешь карту и десантируешься в начальной точке, а дальше топаешь туда, куда хочешь. Все просто.

   -   Ну… почему же без тебя?

   -   А почему со мной? – который раз спрашивал я Герберта.

   -   Да потому что две головни и в поле курятся, а одна и на шестке гаснет! – горячо сказал он, и, подмигнув хитрым глазом, доверительно добавил, – И вот еще что! Я, Коля, медведей очень боюсь.

   -   Каких еще медведей!? – фальшиво сердился я.

   -   Каких-каких? Та-аких! Прожорливых, всеядных, огромных, а самое страшное – тупых!  – капризно скривив губы, во всю глотку взвыл Герберт. – Со мной кто-то должен быть, твою мать!

   -   Для меню можешь взять с собой бывшую жену, – начал издеваться я над ним. – Вы будете «куриться в поле» так, что к вам не один хищник не посмеет подойти!

   -   Сколопендру!? – с неподдельным ужасом взвизгнул Герберт.  – Борода, что я тебе плохого-то сделал? Что ты, в натуре, взялся мучить-то меня? Зачем мне жандармерия на Щеберёхе?

   -   Ну, какую-нибудь другую бабенку возьми.

   -   Какую такую другую? – искренне удивился мой друг, – Все другие живут по принципу: «Ах, Света, Света! три рубля и до рассвета!» Чего им там, Коля, делать-то?  

   -   Зачем же так грубо! – засмеялся я. – Ты ей при луне стихи бы читал.

   -   Что-что? – вскинул брови Герберт.

   -   Я говорю, ты бы ей стихи читал, а она бы тебе песенки пела, – хихикал я.

   -   Мой дорогой друг! – Герберт откинулся на стуле и пристально, как-то даже оценивающе, посмотрел на меня. – Ты вроде бы давно не мальчик, а говоришь удивительные вещи. Какие песенки!? Пора бы знать, старик, что чтение женщинам возвышенных стихов под луной очень опасно.

   -   Почему? – удивился я.

   -   Потому что это всегда приводит к банальному миньету*, – не без удовольствия выпалил Гешка, и мерзко так, негодяй, хохотнул.  

   -   Всегда? – зачем-то сдуру переспросил я Герберта.

   -   Всегда! – подмигнул он. – Поверь, Коля, моему огромному опыту. Вот буквально вчера... хи-хи...

   -   Ой, верю, верю! – поспешил согласиться я, дабы избежать возможных пояснений.

   -   А ведь я от этого только эмоционально старею и больше ни-фи-га, – все-таки смог тоскливо добавить Герберт и тяжко, как-то даже жалостливо, по этому поводу, вздохнул.

          Признаться, я никак не ожидал такого разворота нашего разговора, и чтобы дальше не забредать в поэтико-сексуальные дебри, зачитал приговор самому себе:

   -   Ну и хрен с тобой! Поехали! Только заткнись! Значит так. Командир нашей экспедиции – я! А значит ты – негр! Мальчик-бой! Понял?

          Гешка вылупил глаза, но я продолжал жестко говорить, делая вид, что не замечаю его реакции на цветовую дифференциацию:

   -   Так вот! Как прилежный негр… А ты ведь у нас прилежный негр? – с улыбкой спросил я его.

          Гешка вынужден был смолчать.

   -    …будешь убираться в палатке, готовить, беспрекословно выполнять все мои команды, не паскудничать! Если понадобится, будешь чистить рыбу, и соблюдать на маршруте сухой закон! Одним словом, жить надо, как птица небесная и скакать…

   -   Со Светки на Светку? Да? — упреждающе спросил меня Герберт и довольно осклабился.

   -   Какое же ты хамло, Гешка! И чего ты к этому несчастному имени привязался? Любой разговор сведешь черт знает к чему! Короче, тебе стервецу все понятно? – только и смог вымолвить я.

   -   О, мой великий повелитель! – театрально воздел к потолку свой взор Герберт, – Ты, чьими освежительными напитками услаждался я в минуты жажды! Ты, блага человечества ради снизошедший в этот мир! Ты, кто способен, как млатом, вбить в землю безжизненно обреченного соперника! Мой сказочный храбрец! Чего ты, в натуре, клыки-то отрыл!? Чего ты меня грузишь? Что это за базар-вокзал такой? Я просто в непонятке! Не бухать, так не бухать! Баб не вспоминать, так не вспоминать! Все буду исполнять, но поганую рыбу чистить не буду! Я, можно сказать, навеки раненый человек. Негр, мать твою, инвалид! А вы, сэр, меня рыбой пугаете. У меня может негритянская пи-и-сихика от этого страдает. Зачем рыба!? К черту рыбу! Давай я лучше носки или даже, если, сэ-эр, пожелаете, трусы Ваши буду стирать, но только рыбу – к черту! А? О, мой опьяненный орел небесный!

          Мне тут же представился угрюмый, похмельный орел, почему-то в широких семейных трусах и в грязных дырявых носках, сквозь которые торчали давно нестриженные кривые когти, и я опять громко рассмеялся, а Гербарий с воплем: «И все-таки мы едем!», сдуру подхватился плясать вприсядку. Он смешно кривил рот и истошно вопил:

 

Я бедная пастушка,

Мой мир лишь этот луг.

Собачка мне подружка,

Барашек – милый друг…

 

           Какой-то умный человек однажды заметил, что несложно быть веселым, находясь на службе у порока. Согласен с ним полностью. Ой согласен! Откуда у меня только силы-то взялись? Ваш покорный слуга смотрел, смотрел, на вихляющуюся долговязую пастушку с небритой пьяной харей, и, одурманенные от русского философского напитка мозги, взыграли под твердой костью неудержимым весельем. Ухватив салфетку, и, размахивая ей над головой, как платком, я присоединился к своему корешу, выделывал ногами смешные кренделя, крутился юлой, хлопал себя по ляжкам и орал еще громче неутолимой ехидны:

 

Эх, постелишка – мать сыра земля,

Одеялышко – ветры буйные.

Опа, опа, Америка, Европа…

 

          А бедная кривая пастушка, подперев бока длинными волосатыми руками, во всю луженую глотку продолжила басом:

 

Мы уедем на восток,

Это будет жопа.

 

          Ой, мама моя! Что же мы делаем-то? Какой восток? Причем тут восток? Куда уедем? Чего будет? Не имело значения.

 

Эх, и оп, твою мать!

Где же неграм бабок взять?

А в карманах пусто,

Где срубить капусты?

 

          Два великовозрастных дурилы кривлялись как дети и орали сочиненные на ходу похабные частушки, до тех пор, пока им не постучали по батарее:

   -   Эй, вы, негры-алканавты! Четыре часа утра!!! Нет от вас черножопых покою!

 

 

Примечания к главе

 

Традиция устанавливать каменные кресты на сложных отрезках водных путей уходит корнями в далекое прошлое. Стерженский крест был установлен в месте впадения реки Волги в озеро Стерж. На нем сохранилась надпись: «6641 (т.е. 1133 г.) месяца июля 14 день почах рыти реку сю я, Ивано Павлович и крест сей поставах». Крест стоял на холме, который в то время являлся сторожевым укреплением для охраны водного пути. Судя по всему, Ивано Павлович пытался углубить русло мелководной реки, что было крайне важно для успешного прохода новгородских торговых и военных судов. В честь этого события и был поставлен памятный крест, который значительно позже был перевезен со своего исторического места на могилу предков местного помещика В.А. Обернибесова. В настоящее время крест доставлен в Тверской краеведческий музей, где экспонируется до наших дней.  

          Известен и Лопасницкий крест, стоявший на берегу пролива, соединяющего озеро Лопасницы с озером Витбиным. По мнению историка и писателя А.С. Попова этот крест связан с прорытием канала или его углублением.

          Нерльский крест стоял у впадения реки Нерли в Клязьму и т.д.

          Споры ученых по поводу летописного Игач-креста не утихают и в наше время.

     Что имели в виду средневековые летописцы под названием Игнач-крест? Каменный ли крест? Перекресток ли дорог? Урочище? А вдруг и не существует никакого каменного креста? В конце концов, и озеро Селигер своей конфигурацией тоже напоминает крест.

     Догадки, догадки и еще раз догадки. Сколько же умнейших людей занималось этим вопросом! Несть числа догадкам и предположениям. И у каждого своя версия; свое, отличное от другого, мнение. Какую же силу имел этот загадочный крест, что, дойдя до него, несметное азиатское полчище повернуло обратно, отказавшись от самого лакомого кусочка древней Руси? Или что-то другое заставило батыевых воинов отступить от стен новгородских? Но что?

 

  На вопрос: «Ну, как там в Париже… сам знаешь чего», получен ответ: «Коля, брось! Даже не думай о них. Я тебе клянусь, нету в ихних тёлках никакого соку, так… дистиллированная водичка. Тьфу! Просто гадость пресная!».

  Помнится, я сильно смутился и не знал, как на все это реагировать, потому что, честно сказать, вопрос-то я задавал о Лувре.

 

  *  По мнению Герберта, стихотворение Пушкина «Бесы», хотя и не о любви, но в силу своей внутренней ритмики действует

безотказно. Ну… не знаю. Конечно, Александр Сергеевич... гм... ну, вы, надеюсь, понимаете, что я хочу сказать. Нам почти

всем до святости далековато. Кто бы спорил? Но не мог же он заложить в это замечательное стихотворение второй тайный

смысл? Впрочем, есть там странная такая строка: «Там верстою небывалой он торчал передо мной». Может быть, именно

эти слова так странно действуют на женщин?

 

 

 

Тридцать седьмая карта в колоде хана Батыя

 

 

 

Дорожные кресты наши предки ставили на видных,

приметных местах, в переломных точках водных путей и рельефа,

чтобы они издали оповещали о порогах, перекатах, волоках,

пунктах обмена товаров, границах владений, мелях, бродах.

 

Анатолий Чивилихин.

 

 

 

 

          Я люблю предрассветную тишину древнего города. Обычно оживленное движение к утру затихает. Улицы и улочки нежатся в утренней дрёме под сереющим с востока небом столицы. Слышно, как с шаркающим звукам работают метлы дворников и гулким эхом грохочут контейнеры мусоровозов. Город медленно просыпается, готовясь к новому сумасшедшему дню. Чистит перышки Москва.

          Подняв воротник куртки, и, поеживаясь на утреннем холодке, я, с мятой мордой, тихо брел на казнь к жене (я всю ночь глаз не сомкнула! и т. д.) размышляя о том, что мне поведал Герберт.

          А суть его рассказа сводилась к следующему:

          Наступила весна 1238 года. Татаро-монгольская орда, встретив ожесточенное сопротивление русских городов, тем не менее опрокинула все, что встало у нее на пути и после разграбленного и сожженного города Торжка, вышла по реке Селижаровке на лед озера Селигер. Развернув грабительское войско в его западную часть, – Березовский плес, монголы двинулись на небольшой городок Березовец. Зная о том, что сопротивляться бессмысленно, малое население крепостенки покинуло её и по реке Щеберёхе и Поле, вместе с беглыми новоторами (жителями Торжка) все ушли под защиту стен самого богатого города средневековой Руси – Новгорода. Дорога к желанной цели оказалась прямой и открытой.

          Новгород. Чудо-город славян. Богатый, гордый, надменный. Мечта любого завоевателя. Город церквей, золота, мехов и красивых женщин, которыми можно было пополнить гарем. Но не это волновало хана Бату. Одна лишь жгучая мысль гнала его вперед. И ради осуществления этой мысли он готов был на все.

          «Новгород необходимо взять!»

          Только лишь взяв город, Бату мог стать таким же великим, как его прославленный в боях дед – Чингисхан! Нет, не таким же, а единственным и недосягаемым ни для кого.

          Он мог стать выше Чингисхана! Выше! Черт возьми, выше Чингисхана!!!

          Гонимый этой сладкой мыслью, он, наседая на пятки беглецам из Торжка, и, «секуще люди, аки траву», со счастьем в сердце устремился по побережью реки Щеберёхи к пределу своих мечтаний – Новгороду.

          В те времена любому русскому человеку было понятно, что долго город не смог бы противостоять регулярным войскам кровавой орды. За спиной сплоченной жесточайшим уставом грабительской армии, уже остались сожженными Рязань, Коломна, Исады, Ижеславец, Новый Ольгов, Москва, Стародуб на Клязьме, Суздаль, Боголюбов, Владимир, Кострома, Галич, Волок Ламский, Дмитров, Тверь, Торжок и другие города.  Располагая самой лучшей разведкой в средневековом мире,3 Бату это прекрасно понимал. Он уже лелеял в своем воображении дорогие картинки, – горящие новгородские храмы и горы трупов таких неуступчивых и ненавистных урусов. И вновь бы «Течаше кровь христианская аки река сильна».

          Но вмешались непредвиденные обстоятельства. Какие? А вот это до сих пор вызывает удивление историков, которые уже несколько веков не находят этому факту толковых объяснений.   

          Что-то не сложилось у высокомерного хана. Выпала ему какая-то загадочная тридцать седьмая карта, какой-то пятый джокер соседней колоды, и такой ясный, конкретный план был напрочь скомкан и исковеркан до неузнаваемости.  

          Дойдя со своим войском до очень известного в средневековой Руси Игнача-креста, который стоял на торговом пути из Новгорода в озеро Селигер, Батый, к величайшему удивлению и неописуемой радости новгородцев, со всей своей многочисленной армией резко повернул обратно в степь.

          Хан Бату отказался от своей мечты стать самым великим из Чингисидов?

          Невероятно, непостижимо и невозможно!

          Он развернул войско тогда, когда ему ничего не мешало покорить самый богатый город Руси. Он отказался от Новгорода в то время, когда уже не встречал никакого основательного сопротивления. Когда полностью разбил объединенную русскую армию на реке Сить!

          Он развернул войска назад тогда, когда тылы его были безопасны! Тогда, когда уже прошел с боями тысячи верст полным бездорожьем, сея вокруг себя смерть и разрушения. Тогда, когда осталось всего каких-то несчастных 100 верст до исполнения собственной мечты, – всего лишь четырехдневный переход для татарской конницы.

          100 верст до желанных городских ворот!

          Всего лишь!  

          И он, в бессильной ярости, вынужден был повернуть назад!

          Трагедия! Ужас!! Кошмар!!!

          Что это? Как это объяснить? С чем связать?

          И вы знаете, как ни странно, объяснения нашлись. Прямо скажем, с ног сшибательные нашлись обьяснения.

 

 

 

Неученого и в попы не ставят

 

 

                    Вот что известно из русских средневековых источников:

          «И поиде (хан Батый) у Великому Новуграду, и за 100 верст не доходя возвратился, нападе на него страх, инии глаголют, яко Михаила Архангела виде со оружием путь ему возбраняюще». И еще: «Новгород же заступил бог и святая и великая соборная церковь Софии, и святой преподобный Кирилл, и святых правоверных епископов молитва». Или: «И тамо дойти поганым возбрани некая сила Божественная и не попусти им нимало приближитися… ко пределам Великого Новгорода».

          Вот так.

          Из древних текстов понятно, что никакого мало-мальски регулярного сопротивления монголо-татарской орде уже не было, да и не могло быть. Получается, что Новгород защитила только молитва правоверных епископов и преподобного Кирилла? т.е. некая сила божественная, или, если угодно, духовная?

          Конечно, честь и хвала всем епископам, а в особенности преподобному Кириллу, но разве не молились люди в Рязани, Коломне, Москве, Владимире, Твери или Торжке? Молились. Еще как молились! Но города пали и превратились в прах.

         Невероятным кажется и то, что у Игнача-Креста привиделся Бату-хану небесный воевода Михаил, грозящий ему, надо полагать, огненным мечом, который, как следует из текста, он так и не пустил в ход. И все же…

          Все же вдумаемся, настолько ли это невероятно? Вот вопрос, на который однозначный ответ сможет дать только ярый материалист-ленинец и больше, наверное, никто.

          И с другой стороны, когда же духовной силе себя проявлять, как не в годину испытаний для всего православного люда? Ведь подобные примеры проявления Силы Божественной никуда не делись из нашей истории и нет сомнений, что Сила эта – есть прямой Промысл Божий о русском народе.

          1395 год. Непобедимый Тумур, пользуясь полнейшей раздробленностью Руси шел на Москву. Сомнительно, что слабый город мог серьезно противостоять могучему захватчику. Оставалось только одно – молиться. Из исторических источников знаем, что Царица Небесная, чтимая у мусульман как Дева Мариам, явилась эмиру и запретила ему продолжать путь.

          1812 год. Генеальный полководец Наполеон, чеканивший медали с надменной надписью: «Богу – небо, а мне – земля» панически бежал из пределов земли русской гонимый непонятной ему силой. Сохранились свидетельства о вмешательстве небесных сил и в Бородинскую битву.

          1941 год. На Волоколамском шоссе совершенно не было советских войск.  Путь на Москву был прямым и свободным! Однако гитлеровские вояки, бросив технику и вооружение, в панике бежали прочь. Как свидетельстуют сами немцы – «гонимые Мадонной».

          1238 год. Непостижимым образом у гранитного креста, стоявшего на древнем торговом пути, ни с того, ни с сего, иссякла решимость непобедимого и надменного хана идти дальше в пределы русской земли. Ничего не мешало ему разграбить самый богатый город Руси, но, изрыгая проклятья, он повернул назад. Получается, что только лишь Божественный Промысл сохранил для нас ядро русской государственности на последнем рубеже обороны? Бог сохранил для нас православие? Получается так. А что, у вас есть какие-то другие версии? Вот и у наших историков почти 300 лет никаких серьезных версий нет. И никакие материалистические воззрения не помогут высветить истины.

          Вероятнее всего ответ на этот вопрос лежит в другой сфере, потому что совершенно очевидно, что с разорением и оставлением Новгорода, "Запад" отнял бы у нас землю, и испоганил бы нашу душу, загнав православную веру в подполье.

          Вероятность такого исхода очень даже очевидна, тем более что через год с небольшим вся юго-западная Русь утонет в собственной же крови и Новгород, поневоле, на достаточно продолжительный период времени, станет центром единения русского государства. Он станет центром, без которого вся наша дальнейшая история, как единого народа, была бы невозможной. Александр Невский был избран Небом на великую должность защитника Руси от посягательств иноверцев. И он с честью выполнил эту задачу.

   -   А где сейчас стоит этот загадочный крест? – помнится, спросил я.

   -   Спроси чего-нибудь полегче, – ответил Герберт. – Дело в том, что попытки его найти уже предпринимались, но они были бессистемными и очень вялыми. По крайней мере, до сегодняшнего дня не проводилось никаких основательных изысканий или раскопок.

   -   Почему?

   -   Река Щеберёха течет в малолюдных местах, и любые поиски священной реликвии России сопряжены со многими трудностями. А между тем, для исторической науки находка эта была бы неоценима, – сказал Герберт. –  По крайней мере, была бы поставлена жирная точка в многовековом споре ученых о том, до какого места дошла кровавая орда.

   -   Герберт, ты меня удивляешь своей невнимательностью! Тебе же, дураку, ясно сказано, что «И поиде у Великому Новуграду, и за 100 верст не доходя возвратился…». Для особо слабоумных повторяю: «За сто верст не доходя до Новгорода…». Так что берешь, радость моя, циркуль, отмеряешь сто верст, втыкаешь иглу в центр новгородского кремля и проводишь дугу на карте. Вот там и нужно проводить раскопки, – сказал я. – Более того, поиски вообще упрощаются, если мы знаем, что крест стоял на берегу реки. Вот так-то! Гони «Шнобелевку»! Ха-ха.

   -   Берешь, втыкаешь, отмеряешь, копаешь и находишь дырявый валенок бабки Агафьи из ближайшей деревни, – передразнил меня Герберт. – Тоже мне, Шлиман бородатый! Как ты, тупица, отмеришь, если неизвестно чему равнялась в средние века верста? Как ты собираешься измерять, по Татищеву, Карамзину, Кузнецову, или основываясь на последних изысканиях Попова? А может быть каким-либо другим, одному тебе известным способом? – зло сказал Герберт и выразительно покрутил пальцем у виска.

   -   Да откуда ты всё знаешь про эти версты?

   -   Неученого и в попы не ставят, – гордо ответил Герберт.

          Сложив руки на груди, он нагло ухмыльнулся, и, пользуясь удобным моментом, еще раз с большим удовольствием обозвал меня тупицей.

          Вот ведь сволочь какая!

 

Примечания к главе

   

 *В средневековье городок Березовец был важным укрепленным пунктом, своего рода таможней, контролирующей водный торговый путь из богатого Новгорода в Селигер. Вот как раз на месте этого волока и стоял городок, который, конечно же, не смог бы задержать орду хана Батыя и на один час. Поэтому, и беглые новоторы (жители Торжка), и жители Березовца оставили крепостёнку, и описанным выше путем, где по льду рек, а где и средневековыми лесами ушли в спасительный Новгород под защиту его стен.

 

 

 

Там кукушка шепчет в ушко

 

 

 

-  Кукушка-кукушка, а накукуй мне сто лет!                                                                                                                                                                                                                                                                 -  А накукуй тебе столько?

   

          Что быстрее всего проходит, так это лето. Вот и наступила его макушка. 

          Господи, смилуйся! Какая жара! Крыша-то, крыша едет! Череп ведь плавится и начинается пузырьковое брожение в лабиринтах мозга. Как будто, кто-то всыпал под черепок сахарку, подумал, и, изувер, добавил дрожжец для ускорения мыслительного процесса. Жарит так, что хочется, как собаке, высунуть язык и, выпучив глаза, ронять горячую слюну на раскаленный московский асфальт. Кроме шуток. И наплевать, что о тебе подумают прохожие. Не до них!

          Буль-буль, пуф-пых. И вдруг: «Ехать!!! Непременно ехать!.. Незамедлительно! Искать Игнач-крест, дырявый валенок бабки Агафьи – без разницы! Только прочь из Москвы! От асфальта и бетонных коробок, от нарзана, ненавистного пива, потных тел и бензиновых паров! К черту всё! Всё обрыдло!!!»

          Герберт, родной, псих математический, нам пора! Наука не понесет утраты… Мировой разум только вздохнет свободнее, избавившись на время от такой болезненной опухоли как ты. Ну, поехали же, черт девятипалый! Не терзай душу… Не заставляй брать на себя страшный грех. Я же прибью тебя ненароком и сгорю в аду незаслуженно, если ты будешь оттягивать поездку. Да не могу же я больше тут торчать. Умираю я! Умираю!!!

 

***

 

          Вы знаете, что такое чувство свободы? Такой свободы, когда никакая сторонняя мысль не может зацепиться за мозг? Она даже родиться не в состоянии. В голове сплошная эйфория.

          Я балдею от этого чувства. Балдею, наверное, так, как балдеет закоренелый зэк-рецидивист, за спиной которого металлическим грохотом салютовали опостылившие тюремные ворота, как наркоман, получивший во время ломки вожделенную дозу, как настырный любовник, которого после ночи ломаний наконец пустили под юбку.

          О, прекраснейшая из минут моей жизни! Я, наконец, еду!

          Чувство безграничной свободы всегда приходит ко мне, в тот момент, когда вещи уложены в рундук и главная точка опоры находит свое место. Каждый раз я думаю: «Господи, как же это хорошо, что многие мелочные проблемы через пять минут уедут от меня к чертям собачьим вместе со щербатым асфальтом станционной платформы».

          Эх, ма! Была бы денег тьма!.. Я еду, блин дери! Еду, мать вашу! И никакая б… теперь не сможет испортить мне настроение! Еду я!.. Еду, черт возьми!

          Я везу свой зад туда, где лилиями украшены берега, где клюет только крупная рыба и никогда не срывается, где течет нектар живой воды и она вкуснее, чем молодое французское вино…

          Туда, туда, где шумят на ветру сосновые леса, и непримятые травы пахнут цветочным медом.

          Неужели я увижу спелую землянику, которая сама падает в ладонь и, может быть, где-то там, стоит на зеленой полянке одинокий маленький домик в окно которого по утрам стучит пахучая ветка сирени. Что?.. В середине лета не цветет сирень? Чушь! Там всё цветет!

          Там круглый год цветет сирень!

          Воздух там упоительно свеж и прозрачен, как поцелуй любимой женщины.

          Там день дышит прохладой, и никуда не убегают тени.

          Там нет времени, и ночь наступает только тогда, когда хочется спать, а утро, – когда выспался.

          Там не смолкает кукушка, и нет счета дням жизни.

          Там...

          Да, черт возьми, какая разница, что там? Главное – я еду!

          И пусть, на самом деле, во многих домах текут крыши и страшно дымят печи.

          Подумаешь, что в новгородских и тверских деревнях по утрам пьют мутную брагу вместо кофе. Чем это, интересно, наша родная русская брага-матушка хуже бразильского кофе? Она даже лучше!

          И, не все ли равно, цветет там сирень, или ее, сволочи, вырвали и посадили прозаическую картошку.

          Впрочем, все это не важно. Важно, что я еду!

          Еду, мать вашу!

          Проводник, свисни машинисту! Чего он там спит? Ехать же надо! Скоре-е-е-е-е-е-е!!!

 

P. S.

          О, неразумный! Из-за своей дурацкой эйфории, чуть самого важного не забыл сказать. Хорошо, что поезд еще не тронулся, а то бы… тю-тю и – ищи ветра в поле. Короче говоря, общее и единогласное поверье, друзья, утверждает, что в Москве нет сорок!!! Представляете!? В Москве нет сорок!

          Да-да! Нету! И, как оказывается, ничего в этом удивительного тоже нет, конечно, если хорошо знать старинные предания.

          Да, вы только послушайте, что говорят на эту тему в Москве. Не пожалеете.

          Говорят, между прочим, что: «Сорока выдала боярина Кучку, убитого в лесу на том месте, где теперь Москва, и что сорока за это проклята была умирающим. Другие рассказывают, что митрополит св. Алексий запретил сорокам летать на Москву, потому именно, что под видом сорок залетали туда ведьмы; и, наконец, не поверите, есть предание, будто бы они прокляты за то, что у одного благочестивого мужа унесли с окна огромный кусок осетрины, и тому пришлось спасаться от голода исключительно семгой…»

          Да… И если уж честно сказать, то я вообще не понимаю, зачем я все это пишу. Причем тут боярин Кучка, митрополит Алексий и попавший к ним в компанию кусок осетрины? Чувствую, друзья, что понесло меня, а поделать ничего не могу.

          Невероятно.

 

 

 

 

Часть 2

 

 

Начало второй части полностью удалено, поэтому связь с главами потеряна. Не обращайте на это внимания. Связь восстановлю позже. Главы ниже мною правлены. Нещадно выкинул очень большой кусок текста.

 

 

 

Татищев, Карамзин, Кузнецов и этот… как его…

 

 

 

Ни огня, ни черной хаты…

Глушь и снег… Навстречу мне

Только версты полосаты

Попадаются одне.

 

А.С. Пушкин

 

 

          С открытой террасы кафе открывался прекрасный вид на пристань, где, освещенные уличными фонарями, стояли сонные белые пароходы, названные именами героев: «Капитан Хоробрых», «Алексей Родин» и «Евгений Марков».

          Рыжий плазменный сгусток давно закатился за горизонт, и над притихшим курортным городком разлилась волшебная ночь. Одетая в мягкий глубокий бархат, она, первым делом, погасила яркие природные краски, разлила томный сине-фиолетовый свет над озером, усмирила волны и… принялась за Осташков. Один за другим гасли окна домов, люди принялись лениво зевать, почесывать бока и отходить ко сну, в твердой надежде, что день грядущий будет лучше дня ушедшего.  

          Курортный городок привычно засыпал под мелодичную музыку ночных кафе и ресторанчиков, над которыми ночь была не властна. И, как бы осуждающе не смотрела она одиноким желтым глазом на наш столик, ничего изменить не могла. Жизнь ресторанная проходила по другим законам, и властвовал там другой покровитель. Бахусу было ровным счетом наплевать – ночь ли на дворе, день ли, зима ли, лето, какая разница? Графин потерял счет тому, сколько раз с хрустальным звоном он снимал перед нами свою шляпу и, плюнув на это пустое статистическое упражнение, остался стоять с непокрытой головой, как бы отдавая дань уважения крепким русским мужикам.

          Пивная фея четвертый или пятый раз поменяла нам пепельницу, когда Герберта вдруг прорвало. Короче говоря, пропала трепетная ночь, и начались кошмары.

   -   Да они все с ума посходили! – вдруг ни с того, ни с сего, вскрикнул он, да так громко, что все посетители ночного кафе разом повернули головы в нашу сторону.

   -   Кто!? – в один голос удивленно спросили мы.

   -   Эти… как их… ну, как их… Татищев, Карамзин, Кузнецов и этот… да как же его… блин… Ну историк военный, еще в 19 веке о вооружении монголов писал…

   -   Иванин? – спросил Андрей Александрович.

   -   Он!!! Он, дорогуша! Именно вот этот вот… Иванин, мать его! – зло сказал Герберт и так хлопнул по столу ладонью, что, не будь съедена моя отбивная, она бы точно перевернулась на другой бок.

   -   Тссс… – без особого эффекта зашипели мы на Герберта.

   -   Да что же они тебе сделали такого, что ты так возбудился? Геша, родной! умерь свой пыл. Этот ученый народ отправился на заслуженный отдых. Не тревожь напрасно…

   -   Ага! Нехорошо, Борода, получается! Мерзко как-то! Я, значит, их тревожить не могу, а они в любой момент… – Герберт вдруг замолчал, как-то странно скрючился, и неожиданно закричал мне в лицо, – И чего это ты взялся меня поучать!? Ты что, занимался средневековой метрологией? Ты хоть раз, в своей беспутной жизни, на эту тему подумал!?

   -   Ну… я… э… А почему беспутной?

   -   Сиди и молчи! – категорически отрезал Герберт, – Молчи и слушай!

   -   А в чем, собственно говоря, дело-то состоит? – резонно осведомился у Герберта Андрей Александрович.

   -   В верстах! Вот в чем! – сказал он, и многозначительно уставился на Андрея.

          «Ну всё! Приехали!» – подумал я, – «Конец празднику наступил. Теперь, даже если ядерная боеголовка угодит в барную стойку, он, гад, не заткнется».

   -   То есть? – удивился Андрей Александрович.

   -   Андрей… как тебя… по отчеству? Забыл. Ну… не важно, – махнул рукой Герберт, – Помнишь ли ты фразу из Летописей?

   -   Какую? – осторожно спросил Андрей.

          Герберт, как будто только и ждал этого вопроса. Он медленно поднялся из-за стола. Широко расставив ноги, тяжелым взглядом окинул каждого притихшего посетителя ночного кафе и вдруг во всю глотку, пользуясь музыкальной паузой, ознакомил всех с известной фразой древнего летописца:

   -   Безбожнии же татары шед взяша Торжек, марта 5, на средокрестной неделе, люди все изсекоша а за прочими людьми гнашеся от Торжку Серисейским (Селигерским) путем до Игнача креста, секучи люди, яко траву; толико не доидоша за сто верст до Новогорода.

          В зале кто-то невольно хмыкнул, а обворожительная фея в крахмальном кружевном передничке, так округлила глаза, что, разом потеряв свое очарование, сделалась похожей на испуганную длинноногую курицу производства убыточного птицекомбината.

          Глядя на Герберта, складывалась полная картина того, что, с виду вполне приличный человек, только что, вот в эту самую секунду, спятил, и принялся «городить» черт знает что. А что еще можно было подумать, когда глаза моего друга вспыхнули бешеным блеском, а лицо приобрело какую-то дикую средневековую воинственность. В руке он держал вилку с наколотым на нее куском селедки. Он держал ее так гордо, как будто это была не вилка, а боевое оружие Нептуна.

          С селедки жир капал на запястье.

          Подумалось, что если бы русские средневековые воины выглядели бы так неустрашимо, как выглядел в этот момент Герберт, то никакая монгольская шушера близко бы не подошла к нашим границам. Даже думать бы не посмели о Руси!

   -   Герберт, Герберт! – потянул я своего боевого товарища за рукав, – Все хорошо! Все, вообще… отлично! Чего ты, в самом деле? – шептал я, – Ты лучше нам все это расскажи. Нам это интересно, а людей оставь в покое. Сам рассуди, зачем им выдержки из летописей? Они сюда отдохнуть пришли, а не на историческую лекцию о средневековой Руси. Так что ты хотел сказать-то?

   -   Я хотел сказать, что они ополчились на меня, и, чуть было, не довели до психушки, – усаживаясь, тоскливо пожаловался Герберт.

   -   Да кто же? Татары безбожнии? Мы им чертям блиномордым…

   -   Да нет! – махнул он рукой. – Я же говорю: Татищев, Карамзин, Кузнецов и этот… как его… черта…

   -   Это, ей богу, интересно, – засмеялся я, искоса поглядывая на притихшего Андрея Александровича. (Ну не совсем он привык к своему новому знакомому). – Ну, и как же они… мерзавцы… вместе ли, порознь… короче… могли тебя так расстроить? – сдуру подначил я Герберта.

   -   Ты, Борода, зря их мерзавцами называешь. Это умнейшая и достойнейшая компания ученых мужей! И мне странно, что среди них скрывается невежда! Да, да! Именно невежда! – повысил голос Герберт. –  И, судя по всему, он там не одинок.

          Андрей Александрович просто оторопел от такой фразы, а Герберт, заметив это, спокойно и разумно парировал:

   -   За всяким спором таится чье-нибудь невежество. А они спорили! Жили в разные эпохи, а спорили до одури!

   -   На предмет? – заинтересовался я.

 

 

Тут бы всем и успокоиться

 

 

          Герберт в одиночку выпил, наконец-то освободил вилку от начавшей ржаветь закуски, и рассказал нам действительно любопытные вещи.

          Оказалось, что успех нашего безумного предприятия по поиску Игнач-Креста напрямую зависел от того, кто из этих умнейших людей прав.

          Летописная фраза явно указывала на местоположение креста.

          Казалось бы, что проще, – отмеряй сто верст и ищи реликвию России.

          Не тут-то было!

          Оказалось, что средневековые версты до сегодняшнего дня в точности не переведены в привычную метрическую систему. Верста – это всего лишь название какой-то меры длины, а, сколько в ней метров – не ясно.

          Читатель, вероятно, знает, что ранее версты измеряли саженями. Тогда возникал вопрос: «А сколько в средневековой версте саженей?»

          Татищев в своей «Истории Российской», вышедшей в свет в 1768 году, безапелляционно заявил, впрочем, никак не доказывая свою точку зрения, что в средневековой версте 500 саженей. Жила Русь-матушка с этим утверждением целых 50 лет и, горя не зная, дожила бы до наших дней, но Николай Михайлович Карамзин, беспокойная, кстати, натура, напрочь отмел утверждения В. Н. Татищева. В «Истории Государства Российского» он злорадно обнародовал, причем гнусненьким таким тоном, что в средневековой версте саженей, оказывается, в два раза больше, то есть 1000! Ну, мол, что, Татищев, съел? Ха-ха. Чья, мол, «история» о верстах лучше?

          Зачинатель российской метрологии Бутков никаких «историй» не писал, но это не помешало ему прийти к выводу (1884 г), что прав, быстрее всего, Татищев, и в версте саженей было 500!  

          Тут бы всем и успокоиться, но историку Кузнецову не терпелось все взять и испортить. Он, друзья, поступил мерзко. Нехорошо поступил товарищ Кузнецов. По принципу «ни вашим, ни нашим» поступил.

   -   Господа, в средневековой версте не 1000, не 500, а, вы уж мне поверьте - 875 саженей!

          Примирить Татищева с Карамзиным почти среднеарифметической цифрой не удалось, а вот взорвать научный мир еще как удалось. Черная бестолковая сумятица, как склизкая жаба, проникла в умы и души последующих метрологических изыскателей.

          Из разных уст зазвучали разные цифры. Уважаемые академики, профессора, аферисты, шарлатаны, географы, историки, мистики и баллистики, все как с цепи сорвались. 500, 1000, 875, 300, 700. Нашлись те, кто называл даже 250 саженей в версте и не саженью больше, но, якобы, сажени были во-о какие.

          Разумные люди призывали прекратить перелайку, остепениться, и, раз и навсегда утвердить, что средневековая верста величина неизвестная. Но всеобщего братания географов с историками, как, впрочем, и лобызания мистиков с баллистиками, не произошло. Аферисты и шарлатаны торжествовали. Метрологические прохиндеи всех мастей и должностей, от академиков до младших научных сотрудников и лаборантов, поливали друг друга «приятными» отборными словами, среди которых мошенник, плут, жулик, проходимец, пройдоха и прощелыга, были самыми безвинными.

          Припомнили и дуроломную Коломенскую версту, и черт знает чего еще, но никакой ясности в основной вопрос так и не внесли. Скорее наоборот, только плеснули керосина в огонь.

   -   Но больше всех удивил меня Даль! – гремел Герберт. – В «Толковом словаре живаго великорусского языка» он пишет, что прежде верста содержала в себе 1000 саженей, но они были поменьше нынешних.

          Здесь Герберт махнул очередную рюмку, откинулся на стуле и, после непродолжительной паузы, почему-то погрозив официантке пальцем, продолжил:

   -   Ведь надо же так написать!? Поменьше! Хи-хи… Мужики, ведь вывернулся-то как, а? Даль! Уважаемый мною В. И. Даль, скрупулезно относящийся ко всякой мелочи, вдруг помещает в своем словаре расплывчатое слово «по-мень-ше». Что значит поменьше? Насколько, едрен Матрен, поменьше? – вдруг сурово спросил он у Андрея Александровича и опять сильно хлопнул ладонью по столу.

          Я вздрогнул и подумал: «Пора валить из ресторана!»

          Не дождавшись ответа, Геша сам ответил за растерявшегося Андрея Александровича, за едреную Матрену и за покойного Владимира Ивановича:

   -   А фиг его знает, насколько! Поменьше и все!

 

 

 

Не горюй, Петрович!

 

 

 

         Гешка опять налил самому себе водочки, выпил, уже не закусывая, и, нюхнув крепко сжатый кулак, смахнул набежавшую мутную слезу.

   -   Я же говорю, они же все с ума посходили, и меня в свою компанию попытались втянуть. Но я-то орешек тертый! Я им не Офелия! Меня так не возьмешь! Короче говоря, копаю дальше и чую… чую я, что, чем больше узнаю, тем ближе ко мне подкрадывается белая смирительная рубаха. Что ни историк, то противоречие! Никакой системы, одни какие-то голословные утверждения. Кошмар и ужас что творится с этими средневековыми верстами! Тут мне, как назло, и попалась во всемирной паутине ссылка на историка и писателя А.С. Попова, который в своей книге «В поисках Дивьего камня» разъясняет таким ослам, как я, всё о средневековых верстах. Ну, думаю, еще один сумасшедший нашелся. Однако, не без труда, но книжку-то приобрел. Читаю… значит. Читаю, хи-хи, и чувствую, друзья, что мне башню рвет, и медленно в осадок выпадаю.

   -   Как это… рвет, выпадаю? – не понял жаргонного выражения Андрей Александрович.

   -   А вот так! – серьезно ответил Герберт и склеил такую дебильную морду, что и я, и Андрюха, и часть посетителей ночного кафе просто схватились от смеха за животы.

          «Талантливый же ты, черт!» – успел подумать я.

   -   А если без смеха, – продолжил Герберт, – то на страницах поповской книги, среди строк мелькали: и Петр Великий, и скифы, и «Хождения игумена Даниила» к «гробу Господню», и новгородцы, и князь Иван Васильевич, тот который Грозный. Были там и ссылки на «Росписи дорог», и на поход из Новгорода Дмитрия Донского, и на ямскую гоньбу, даже рассуждения византийского императора Константина Багрянородного я выслушал. И все эти бесценные данные озвучены писателем в привязке к средневековым верстам и саженям. Невероятно послушные поповскому перу версты, то вырастали до астрономических величин, то съеживались, и, вконец истерзанный и запутанный ссылками на письмена инока Семеона Суздальского, которого угораздило в 1437 году вместе со святой делегацией отправиться аж в Италию на Флорентийский собор, я, не стыжусь этого слова, охерел.

   -   То есть, как это? – округлил глаза Андрей Александрович.

   -   Геша, родной, прошу тебя! Не надо ничего показывать! – засмеялся я. – Людей пощади! Они ни в чем не виноваты.

   -   Короче, Сёма Суздальский* добил меня! – недовольно махнув в мою сторону рукой, продолжил свой рассказ Герберт. – Голова моя поплыла по волнам истории российской метрологии и заплыла в темный тупик в сажень шириной, из которого не было выхода. Хотелось кусать локти и истошно выть, отравляя жизнь соседям. Но я сдержал себя. Сдержал. Стиснул зубы, но сдержал. И возненавидел я, братцы, всю эту мудреную средневековую метрологию! О, боже, думаю! О, мать ее, мука мученическая! Самоубийство – тяжкий грех, и, поразмыслив, я, друзья, решил жить дальше. А там… будь что будет!

          Герберт надолго замолчал, и, казалось, полностью погрузился в собственные невеселые мысли о верстах, саженях, вершках и корешках.

   -   И что же дальше-то? – с интересом спросил я, ожидая закономерной развязки заинтересовавшего меня рассказа.

   -   Чего ты опять взялся меня перебивать, Борода!? Что за дурацкие манеры – людей перебивать? Я же сказал тебе, молчи и слушай! Слушай и молчи! А не хочешь молчать, вали отсюдова! Без тебя крест найду вот с этим вот… да как же, в конце концов, тебя… – и Герберт нагло, в упор, змеиными немигающими глазами уставился на Андрея Александровича.

          Повисла тягостная пауза.

   -   Евлампий Васильевич! – шутливо подсказал я Герберту имя его собеседника, снимая возникшее было напряжение.

          Андрей все-таки спасительно рассмеялся, видимо полностью осознав, что Геша слегка не в своем уме и относиться ко всему происходящему лучше с улыбкой.

   -   Андрей Петрович! – спокойно обратился к Андрею Александровичу Герберт, – Ну его… этого бородатого индюка! Ишь, харю-то какую довольную скорчил. От этого рыла одни только неприятности. Глянь на него, глянь! Морока сплошная. Суется везде, перебивает, шутит невпопад, не знает ни хрена! Он нам не нужон! Неее! Не нужон! Слышь, Петрович, ты, я смотрю, тоже, как и я, калач-то тертый. Жеваный жизнью мужик! Да?

    -   Ну… э… – неопределенно пожал плечами Андрей Александрович, видимо попутно прикидывая, достаточно ли он жеван жизнью.

    -   Так что, не горюй, Петрович, мы и без него крест найдем! – сказал Герберт и, гад, так панибратски хлопнул по плечу Андрея, что бедный мой товарищ даже фыркнул от неожиданности.

 

 

 

106,5, либо 213

 

 

   -   А с верстами-то что? – дипломатично перевел Андрей разговор в приемлемое русло и на всякий случай, отодвинулся от собеседника подальше.

   -   А что с верстами? – икнув, ответил Герберт, – Ничего особенного.

          И, сволочь, приблизился поближе.

          Мне стало смешно. Подумалось: «Чем всё это сегодня закончится? Очень интересно».

     -    Как мне нашептал через свою книгу господин Алексей Сергеевич, тот, который Попов, – продолжил свой рассказ Герберт, внимательно следя за реакцией собеседника, – и, в конце концов, как понял лично я, достаточно выделить два основных мнения о величине средневековой версты. Первое. По мнению Татищева в версте было 500 саженей. Второе. По мнению его коллеги и оппонента Карамзина в средневековой версте 1000 саженей. При размере сажени 2 метра 13 сантиметров длина версты равнялась в одном случае – 1065 метрам, либо во втором – 2130 метрам. Так что, Петрович, если удастся найти Игнач-крест, то вопрос о величине средневековой версты в отечественной науке будет нами закрыт раз и навсегда! Раз и навсегда!!! Нет, ты понимаешь? Понимаешь меня?

          В словах Герберта явно чувствовалось волнение. Левый глаз слегка прищурился.

    -    Ты и я! Представляешь? Ты и я! Ведь стоит овчинка выделки, Андрей Александрович, а Андрей Александрович? – хитро подмигнул он собеседнику, – скажи честно, стоит?

   -   Во! – удивился я. – Трезветь что ли Гешка стал, или только придуривался поддатым?

          Андрей Александрович вздрогнул, наконец-то услышав за весь вечер правильно произнесенное собственное имя, и вместо того, чтобы ответить утвердительно или отрицательно, решительно сам задал Герберту вопрос:

   -   Так можно же по карте прикинуть в каком месте мог стоять Игнач-крест?

   -   Угу! – емко ответил Гешка.

          Жуя селедочный хвост на манер бездомного кота Васьки, Герберт не сводил с Андрея Александровича немигающего хитрющего глаза.

          С ним иногда такое бывало. В то время, когда один глаз предавался жизненным удовольствиям и выглядел отрешенно, второй хитро бдел, за всем наблюдал и безошибочно анализировал обстановку. Чуть позже глаза менялись ролями. Бухающий бдел, бдящий принимался бухать, и всем было хорошо.

   -   Мы, естественно, получим два варианта и посмотрим, есть ли в этих местах какие-либо переломные точки водного пути, – продолжил Андрей, –  например: сложные отрезки, волоки, мели, длинные тяжелые перекаты, резкие повороты и т.д. Все же получается предельно просто. Где такая точка найдется, там с большей долей вероятности мог находится крест. Ведь подобного рода дорожные знаки как раз и устанавливались на очень сложных отрезках речных путей. Я правильно мыслю?

   -   Ага… гм… – промычал Герберт и его бровь над бдящим глазом удивленно поползла вверх. Дергающийся во рту хвост на мгновенье замер. Геша с явным одобрением посмотрел на собеседника.

   -   Насколько я понял, он мог стоять либо 106,5, либо в 213 километрах от Новгорода? Ведь правильно? – спросил его Андрей Александрович.

          Герберт чуть не подавился. Вторая бровь взлетела к шевелюре, да так там и осталась. Он с величайшим почтением склонил голову перед моим товарищем, а мне со словами: «На-ка, подержи», попытался всучить свою соленую, прилично измочаленную забаву.

          Я категорически отказался держать чужой селедочный обглодыш.

   -   Вот, Борода, приятно иметь дело с умным-то человеком! – язвительно заметил он, как я понял, в отместку.

 

 

 

Смир-р-р-но!!!

 

 

   -   Так вы, Герберт, надеюсь, не забыли отмерить эти расстояния на карте? – как-то вальяжно спросил его Андрей Александрович и с достоинством откинулся на стуле.

          «Ой, зря, Андрей, ты задал вопрос в такой форме и таким тоном», – успел подумать я.

          Обе Гешкиных брови мгновенно рухнули на прежнее место. Искра уважения к собеседнику затухла в течение трех секунд.

   -   Не забыл ли я? Надеешься? На карте? Ты чего, дядя, трёхнулся? Андр…, пардон, Петрович, что это за вопрос такой!? – вылупился на Андрея Александровича Герберт.

   -   Да… я… – растерянно проговорил Андрей, явно не ожидавший такой реакции собеседника на, казалось, обыкновенный вопрос.

   -   А на кой хрен я тогда занимался средневековой метрологией? Зачем я битый час тебе все это рассказывал?

   -   Дело в том что…

   -   Зачем тогда изверг Попов меня мучил?

   -   Ну, а как же…

   -   Владимир Иванович Даль с Николаем Михайловичем Карамзиным, зачем мне мозги… гм… пудрили?

   -   Я-а-а… му-у-у… – только и смог ошарашено промычать Андрей.

   -   Вот тебе и му-у-у... – передразнил его Гешка – Тот же Татищев и… этот… как его… инок Сёма… зачем меня добивали? – продолжал на глазах наглеть Герберт, не давая слова вставить своему оппоненту.

   -   Смир-р-р-но!!! – с каким-то отчаянием гаркнул Андрей Александрович, видимо так, как учили в академии.

          Ох, друзья мои, ну и академию закончил мой соавтор! Это просто, господа, ужас какой-то! Это какая-то неправильная ракетная академия. Ядреная какая-то. Так нетрудно и заикой остаться. Это я вам как на духу говорю.

          Ударная голосовая волна колыхнула барную стойку и, отразившись от нее, распахнув двери, вырвалась из кафе на водный простор Селигера. Три белоснежных парохода, заскрипев корпусами, качнулись на взволнованной озерной поверхности. Жители дома № 15 по Ленинскому проспекту, как по команде, повернулись на другой бок, и больше уже не смогли заснуть в эту тревожную для них ночь. Герберт онемел и остолбенел. Вид у него мгновенно сделался таким, как будто он случайно проглотил живого скорпиона, а я, от неожиданности, выронил нож и чуть не свалился со стула.

          Тощелыдая курица в кружевном передничке взвизгнула и с опаской покосилась на наш столик. Все, кто в этот момент находился в кафе, замерли в тревожном ожидании.

          Воцарилась мертвая тишина. Я вам доложу, что какая-то нескромная тишина повисла в атмосфере. Гробовая.

   -   Вольно! – как можно спокойнее вынужден был скомандовать Андрей Александрович.

          Я услышал, как облегченно вздохнула муха в дальнем конце зала, а посетители вновь застучали ножами и вилками, поминутно косясь на нашу «веселую» компанию.

   -   Так ты не забыл отмерить эти расстояния на карте? – спокойно повторил свой вопрос Андрей Александрович и, подумав, язвительно добавил, – Надеюсь.

          От моего внимания не ускользнула замена уважительного «вы» на простецкое «ты». «Ну, Андрюха, вы, однако, молодец!» – подумал я. 

          Герберт, оценив академический уровень военного образования моего соавтора, мгновенно преобразился, притих, заерзал на стуле и бровь над бдящим глазом вновь уважительно приподнялась.

   -   Конечно же я все сделал! – доложил он, сверкая заискивающей улыбкой. – Еще как сделал! И получилась, мужички, прелюбопытная картинка. 

          Здесь мастер театральных эффектов намеренно умолк, откинулся на стуле, неспешно достал сигарету, тщательно размял ее, и, выдерживая умелую паузу, невозмутимо принялся пускать в пространство ровные сизые кольца. Помнится, даже мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Одним словом, принялся мелко мстить, гаденыш.

 

 

 

 

Без следа, остатка и осадка

 

                                                                                                            

   -   Ну и?.. – с нетерпением спросили мы, устав смотреть на то, как дымные бублики медленно растворяются в мягком ночном освещении.

   -   Вы это о чем? – с наигранным удивлением переспросил нас Герберт, и вновь лениво запустил в свободное плавание несколько толстых сизых баранок.

   -   Чего ты, в самом деле, манежишься!? – не выдержал я Гешкиных театральных кривляний. – Ты похож на воспитанницу пансиона благородных девиц, изображающую недотрогу, которая по врожденному естеству своему мечтает только об одном: как бы поскорее добраться до аула, чтобы ее там… гм… Отвечай быстро, определил ты эти точки или нет? сволочь шершавая!

   -   Определил! Еще как определил! – ничуть не обидевшись на мои резкие слова, самодовольно ответил Герберт и, потушив сигарету, поманил нас к себе пальцем.

          Мы, как два полных дур… короче, склонились над столом.

   -   А было это так, – таинственно прошептал он. – Достаю я, мужики, карту и линеечкой эдак шись-шись по ней и… вижу, что отметка в 213 километров, с учетом, конечно, всех изгибов реки, упирается, мужики, упирааа… Оо-о-о…          

          Уважаемый читатель! Если бы я писал детектив, то по законам жанра на этом месте повествование необходимо было бы прервать под любым предлогом, но жизнь всегда круче любых, даже детективных сюжетов. Герберт осекся, а лицо его вытянулось от удивления и восторга:

   -   …оо-о-о, мать ее… какая она!

   -   Кто? – расширил я глаза и обернулся посмотреть, на кого же так уставился Гешка.

   -   Ры-жа-я-ааа… у-у-у… А сиськи! Вот это сиськи!!! Наверняка очень умненькая телочка! А попка... о-о-ох... – с придыханием прошептал он, не обращая на нас ни малейшего внимания.       

          Сказать, что мы с Андреем Александровичем очумели от такого поворота гешкиного повествования о верстах и саженях, значит – ничего не сказать. Лично у меня кусок селедки сам собой соскочил с вилки в рюмку с водкой и, отвязавшаяся челюсть, свалилась куда-то набок, а Андрей задал два самых неудачных вопроса за вечер. Первый: «Какие сиськи?» И сразу же второй: «Причем тут сиськи?»

          Оставив вопросы без ответа, полностью забыв о нас, обо всех крестах, верстах и саженях, Герберт поднялся из-за стола и, словно лунатик, ухватив за горло графин с остатками водки, не выпуская вилки из другой руки, в полуприсяде, пританцовывая, поперся за какой-то толстозадой девицей, секунду назад вышедшей из кафе.

          Грехопадение нашего товарища было настолько явственно, что я содрогнулся от изумления и омерзения.

          О вражина рода человеческого! Бес похотливый! Ах ты, говнюк мерзопакостный! Диковинны и мерзки твои дела!

          Неужели один только вид раскормленной сверх всякой меры женской задницы, может подвигнуть человека на такие поступки? Он ведь, как лунатик, не видя и не слыша ничего вокруг себя, уставившись в одну любезную сердцу точку, пошел… нет! какой там пошел, именно поперся за очередными неприятностями в своей окаянной жизни. О, чувствую, неприятности будут! Не от этой пришмандовки, так от меня получишь ты, Гешка, орден в виде плюхи, если немедленно не вернешься назад и, гаденыш, не возвратишь графин на место!   

          Где уж там! Счастливое сообщество свободной и раскрепощенной любви тут же свалило за ближайший угол и растворилось в ночной прохладе селигерского лета без следа, остатка и осадка. Какое-то время еще был слышен притворный женский смех, но скоро и он заблудился где-то между старинных купеческих домов, погруженных в ночную дремоту. Все стихло. 

          Надо признать, что паскудства, которых я так опасался, все-таки начались, и случилось это 15 июля, на макушке лета, тихой теплой ночью, в маленьком курортном городке Осташкове.

   -   Шись-шись по ней и куда всё уперлось-то? Ведь на самом же интересном месте закончил человек свой рассказ, – обреченно проговорил Андрей Александрович и вопросительно взглянул на меня.

          Я настолько был зол, что мне ох как захотелось отвести душу и рассказать Андрею куда именно, и чего именно уперлось, причем во всех красочных подробностях, но я не был уверен, что тем самым окончательно не испорчу товарищу настроение. Поэтому я только фыркнул и с величайшим сожалением пожал плечами.

   -   Коля, а причем тут этот… как его… Тьфу! Заразился склерозом от Герберта… Ну… этот… историк-то военный… да как же его… черта дотошного? – в голос рассмеялся Андрей.

   -   Андрей Александрович, пора бы нам по домам, – протухшим голосом ответил я, и про себя подумал: «Убью сволочугу! Если этот мерзкий похититель ресторанных приборов, блудливый кобель, привел-таки конопатую задницу в наш номер – ему хана! Кердык ему, вот чего!»

   -   Нельзя одинаково относится ко греху и грешнику, – послышался строгий голос откуда-то свыше. –  Эти понятия не могут быть слиты воедино. Выступать против демонов блуда и должно, и нужно, и подобает, как воину Христову, но воевать против людей, по сути невольников греха, значит плодить еще больший грех. Неужели даже такие элементарные вещи тебе не ясны? И неужели ты можешь так поступить с несчастным человеком!?

   -   С каким человеком!? С несчастным? Ты что же, не видел эту «несчастную» морду 20 минут назад?

   -   Не морду, а лицо! – поправил меня тот же строгий голос. – Оставь человека в покое! Он сам в себе должен разобраться и покаяться. Он ждет его. Он всех ждет и прощает, кто кается.

   -   А как же быть с испорченным вечером? А с хамством? А со всеми прошлыми и настоящими паскудствами? В конце концов, могу же я его прибить за Татищева, Карамзина, Кузнецова и... за Иванина! Точно! Вот за Иванина и прибью его! Чтобы помнил, гаденыш, военных историков 19 века! Короче говоря, хана ему! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!

   -   О, неразумный раб! Молись за него! Этим ты поможешь и ему, и себе.

   -   Что-что? Я? Молиться? С какого это припеку? Шутишь?

   -   Я никогда не шучу.

   -   Ну уж нет! Не согласен я! Исправляет таких людей только добрая зуботычина. Молитва – не для них. Таких, как Герберт, хряпнешь чем-либо по кумполу, гляди, а он уж и исправился. Действие стопроцентное. И хладный труп его псам на съеденье брошен будет! – случайно сказал я вслух, чем, все-таки, неприятно удивил Андрея Александровича.         

          Одним словом, день заканчивался так, как я и предполагал – дерьмово. Ой, как гнусно заканчивался день. Ужас!!!

 

Молчи ж кума; и ты, как я грешна,

а всякого словами разобидишь;

в чужой п… соломинку ты видишь,

а у себя не видишь и бревна.

 

почему-то всплыли в моей голове похабненькие стишата Александра Сергеевича, но я не придал им никакого значения. Всплыло и всплыло. А зря я к этому факту отнесся легкомысленно. Ведь ничего в этом мире случайного не бывает. Вы же не хуже меня это знаете.

   -   Как ты думаешь, Коля, а может быть, он за своим селедочным хвостом-то вернется? – засмеялся Андрей.          

          Я же, одним духом осушив содержимое рюмки, громко крякнул и утробно пробасил из глубины живота:

   -   Мадам! Рассчитайте нас! – Подумал и угрюмо добавил, – И селедочный хвост с собой заверните! Он дорог нашему товарищу как память.

          Бывшая фея даже не удивилась. Во взгляде читалась следующая фраза: «Да видала я вас всех в гробу! Как вы меня достали за эту ночь!» Но вслух только ехидно спросила:

   -   Вам алым бантиком его не перевязать?

   -   О, будьте любезны!

 

 

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ