Как ученый с писателем народ веселили

Сладкие песни Герберта об авторитете в области археологии. Зачем язык наружу вывалил, зараза? Существует ли в Париже Эйфелева башня? Мы, наконец, договорились.  Кто мне будет стирать носки? Занятия хоровым пением и хореографией в многоквартирном доме.  

 

Пренебрегая истиной научной,

Всегда с попутным ветром в парусах,

Со шпагой и бокалом неразлучны,

Творят авантюристы чудеса.  

 

 

   -   Что вообще происходит!? – не выдержал я.

И вдруг увидел совершенно другого человека, который с лукавой улыбкой спросил совершенно трезвым голосом:

   -   Коленька, сынок, ну-ка, расскажи дяде Геше, что ты там делать-то будешь?

   -   Как что! О чем я тебе толковал целый час? Я собираюсь пройти эту лесную красавицу от ее истока до впадения в реку Полу.

   -   Зачем?

Тут меня зло взяло, и я твердо ответил:

   -   А, какое тебе до этого дело!?

В лукавой ухмылке Герберта, в предательски поблескивающих глазах, явно читалась фраза:

   -   Ах ты, сукин сын! Как это, какое мне дело? Я знаю об этой реке кое-что такое, что тебе и не снилось! Но я тебя еще промурыжу.

   -    Ну ты, пьянтос! Чего таращишь глаза? Ну, говори, не томи! – нервно сказал я.

 

***

 

          Представляешь, старик, мы можем осуществить давнюю мою мечту и, наконец, найти в тех глухих лесах летописный Игнач-крест.1 Тем самым мы поставим жирную точку в многовековом споре историков и, вероятно, заработаем непререкаемый авторитет в мире археологии, – увлеченно сказал Герберт и победоносно воззрился на меня. Мол, ну как? Ведь стоит овчинка выделки? Стоит?

          Мне почему-то сделалось весело.

   -   Радость моя! После таких шикарных похорон синюшного огрызка, тебе, по всему судя, придется искать денег до зарплаты, а не Игнач-крест. И, кстати, ты не помнишь ли случайно, как зовут того лабуха, который  не смог найти даже Эйфелеву башню в Париже? – хохотнул я, и хитро подмигнул своему товарищу.

   -   Как ее найдешь-то, если ее там нет? – возмутился Герберт и заерзал на своем стуле. Не любил он, когда кто-то вспоминал эту историю, которую сам однажды шутливо назвал «Шерше ля бля».

          А дело тут вот в чем.

          Не так давно Гешка осчастливил этот город своим присутствием. Не теряя времени на осмотр достопримечательностей, он быстро нашел каких-то лохов из бывших соотечественников, и вечерами, рассказывая байки о современной России, не забывал потихоньку потрошить их карманы за зеленым сукном.

          Ночью, «близкий друг канделябров», пользуясь неправедно нажитыми купюрами, не пропускал ни одного красного фонаря, ни одного кабачка, ни одной забегаловки, а днем дрых, как сурок, в своем гостиничном номере и вроде бы был счастлив.

          А время неумолимо перетекало в бездонную пропасть прошлого.

          В день отъезда, без гроша в кармане, как раз после обильных ночных приключений, его, наконец, посетила «оригинальная» идея сфотографироваться на фоне легендарной башни. Распространяя вокруг себя запахи субботней России, Герберт, слабо стоящий на ногах, принялся хватать прохожих за рукав с одним единственным вопросом: «Слышь, зёма! А башня где?» Миролюбивый французский народ шарахался от него, как от сибирской язвы. Но нужно знать Герберта. Цель должна быть достигнута любой ценой!

          Наконец ему повезло. С возгласом: «Постой-ка, брат мусью!», он натурально сгреб какого-то нерасторопного очкарика, насильно припер его к стене, и на языке пьяной московской коммуналки, с незначительной примесью вдрызг исковерканных английских слов, грозно потребовал показать, наконец, дорогу.

          Перепуганный до смерти французик, внимательно выслушал весь этот бред, понимающе кивнул головой и… дрожащей рукой протянул Герберту кошелек.

   -   Ах ты, петух галльский! Выпердыш пустоголовый! Чего ты мне котомку-то свою суешь? Где башня!? Говори, сволочь!!! –  брызгая слюной, и, в одночасье, позабыв все английские слова, что есть силы, сипло взвыл, потерявший всякое терпение Герберт и, токмо для ускорения вражеских мыслительных процессов, аки лев, перегарно рыкнул на пленника. А французик, видимо поняв, что судьба-злодейка свела его с настоящим ангелом преисподней, которому нужна только его утонченная душа, а не деньги, рванул, гад, душивший шею ворот рубахи, и, с тонким жалобным писком, закатывая глаза, начал медленно сползать по стеночке.

   -   Ну и ну! Вот ты даешь! Зачем язык-то наружу вывалил, зараза? Куда мне тебя девать-то? Делать-то что с тобой? – приговаривал Герберт, приводя неудачливого парижанина в чувство самым испытанным способом. И когда «припадочный», наконец, очухался, Геша, для верности, еще пару раз шлепнул его по щеке, слегка встряхнул за шиворот, и, в виде примирения, на себе начал показывать, как гадостно месье хрипел, закатывал глаза и омерзительно вываливал язык, чем окончательно добил ранимую натуру пленника.

   -   Коля! Эта очкастая мерзость меня даже не поблагодарила за правильные реанимационные мероприятия. Он, ни с того, ни с сего (!), завизжал, как свинья, выкрутился, и, удрал, гаденыш. Да ладно бы, Коля, просто удрал, хрен бы с ним, а то ведь тут же и настучал на меня, сволочь петушачья. И минуты не прошло.

          С тех пор Геша твердо убежден, что французы бестолковый, кляузный народец. Их женщины костлявы, холодны и все без исключения потаскухи, а Эйфелева башня никогда в Париже не существовала и всё это кем-то умело поддерживаемый миф.

   -  И вообще, полицейские там, не то, что наши мусора, – гремел Герберт, – Нет у них, у зануд, ни спасительного сребролюбия российского, ни смекалки ментовской, ни уважения к гражданам могучих государств. Чего не коснись, Колян, – ни хрена у них нет! И Эйфелевой башни у них, у чертей картавых, нет! А что прикажите ждать от нации, символом которой является галльский петух, птица, как известно, весьма неприличная. Одним словом, не страна, а один большой дружный... гм... ну, скажем, курятник, если уж не говорить более обидного, но верного слова.

          Вот такая история приключилась с Гербертом в столице Франции.

          Теперь как вспоминаю эту историю – начинаю хихикать. Прямо наваждение какое-то. Не могу сдержаться и все. Вот и сейчас… Как гляну на эту небритую… впрочем лучше на него не смотреть вовсе. Так легче. 

   -   Так ты возьмешь меня с собой? – отсмеявшись, вновь спросил Герберт.

          Такого подарка, признаться, я не ожидал, ведь с Гербертом путешествие приобретало другой, более качественный смысл. Возможность прикоснуться к неразгаданным тайнам средневековой Руси захватила меня! Одновременно появилась прекрасная возможность «повыкабениваться» и выторговать для себя некоторые привилегии.  

   -   Все просто, – говорил я. – Берешь рюкзачок, бросаешь в него легкую палатку, на шею вешаешь компас, в карман кладешь карту и десантируешься в начальной точке, а дальше топаешь туда, куда хочешь. Все просто.

   -   Ну… почему же без тебя?

   -   А почему со мной? – который раз спрашивал я Герберта.

   -   Да потому что две головни и в поле курятся, а одна и на шестке гаснет! – горячо сказал он, и, подмигнув  хитрым глазом, доверительно добавил, – И вот еще что! Я, Коля, медведей очень боюсь.

   -   Каких еще медведей!? – фальшиво сердился я.

   -   Каких-каких? Та-аких! Прожорливых, всеядных, огромных, а самое страшное – тупых!  – капризно скривив губы, во всю глотку взвыл Герберт. – Со мной кто-то должен быть, твою мать!

   -   Для меню можешь взять с собой бывшую жену, – начал издеваться я над ним. – Вы будете «куриться в поле» так, что к вам не один хищник не посмеет подойти!

   -   Сколопендру!? – с неподдельным ужасом взвизгнул Герберт.  – Борода, что я тебе плохого-то сделал? Что ты, в натуре, взялся  мучить-то меня? Ты же должен понимать, что баба до брака провокатор, а после брака жандарм. Зачем мне жандармерия на Щеберехе?

   -   Ну, какую-нибудь другую бабенку возьми.

   -   Какую такую другую? – искренне удивился мой друг, – Все другие живут по принципу: «Ах, Света, Света! три рубля и до рассвета!» Их Игнач-крест не интересует. Им любая поперечина – ограничитель интересов! Чего им там, Коля, делать-то?  

   -   Зачем же так грубо! – засмеялся я. – Ты ей при луне стихи бы читал.

   -   Что-что? – вскинул брови Герберт.

   -   Я говорю, ты бы ей стихи читал, а она бы тебе песенки пела, – хихикал я.

   -   Мой дорогой друг! – Герберт откинулся на стуле и пристально, как-то оценивающе, посмотрел на меня. – Ты вроде бы давно не мальчик, а говоришь удивительные вещи. Какие песенки!? Пора бы знать, старик, что чтение женщинам возвышенных стихов под луной очень опасно.

   -   Почему? – удивился я.

   -   Потому что это всегда приводит к банальному миньету, – не без удовольствия выпалил Гешка, и мерзко так, негодяй, хохотнул.  

   -   Всегда? – зачем-то сдуру переспросил я Герберта.

   -   Всегда! – подмигнул он. – Поверь, Коля, моему огромному опыту. Вот буквально вчера... хи-хи...

   -   Ой, верю, верю! – поспешил согласиться я, дабы избежать возможных пояснений.

   -   А ведь я от этого только эмоционально старею и больше ни-фи-га, – все-таки смог тоскливо добавить Герберт и тяжко, как-то даже жалостливо, по этому поводу, вздохнул.

          Признаться, я никак не ожидал такого разворота нашего разговора, и чтобы дальше не забредать в поэтико-сексуальные дебри, зачитал приговор самому себе:

   -   Ну и хрен с тобой! Поехали! Только заткнись! Значит так. Командир нашей экспедиции – я! А значит ты – негр! Мальчик-бой! Понял?

          Гешка вылупил глаза, но я продолжал жестко говорить, делая вид, что не замечаю его реакции на цветовую дифференциацию:

   -   Так вот! Как прилежный негр… А ты ведь у нас прилежный негр? – с улыбкой спросил я его.

          Гешка вынужден был смолчать.

   -    …будешь убираться в палатке, готовить, беспрекословно выполнять все мои команды, не паскудничать! Если понадобится, будешь чистить рыбу, и соблюдать на маршруте сухой закон! Одним словом, жить надо, как птица небесная и скакать… скакать…

   -   Со Светки на Светку? Да? – упреждающе спросил меня Герберт и довольно осклабился.

   -   Какое же ты хамло, Гешка! Любой разговор сведешь черт знает к чему! Чего ты к этому несчастному имени привязался? – и, не удержавшись, я все-таки громко рассмеялся.

   -   А со Светки опять на ветку, ждать следующую Светку, – во всю глотку ржал вместе со мной Герберт, как сытая, довольная жизнью, наглая лошадь.

   -   Тьфу, дьявол долговязый, довел-таки до греха! Короче, тебе стервецу все понятно? – утирая слезы, только и смог вымолвить я.

   -   О, мой великий повелитель! – театрально воздел к потолку свой взор Герберт, – Ты, чьими освежительными напитками услаждался я в минуты жажды! Ты, блага человечества ради снизошедший в этот мир! Ты, кто способен, как млатом, вбить в землю безжизненно обреченного соперника! Мой сказочный храбрец! Чего ты, в натуре, клыки-то отрыл!? Чего ты меня грузишь? Что это за базар-вокзал такой? Я просто в «непонятке»! Не пить, так не пить! Баб не вспоминать, так не вспоминать! Все буду исполнять, но поганую рыбу чистить не бу-ду! Я, можно сказать, навеки раненый человек. Негр, мать твою, инвалид! А вы, сэр, меня рыбой пугаете. У меня может негритянская пи-и-сихика от этого страдает. Зачем рыба!? К черту рыбу! Давай я лучше носки или даже, если, сэ-эр, пожелаете, трусы Ваши буду стирать, но только рыбу – к черту! А? О, мой опьяненный орел небесный!

          Мне тут же представился угрюмый, похмельный орел, почему-то в широких семейных трусах и в грязных дырявых носках, сквозь которые торчали давно нестриженные кривые когти, и я опять громко рассмеялся, а Гербарий с воплем: «И все-таки мы едем!», сдуру подхватился плясать вприсядку. Он смешно кривил рот и истошно вопил:

 

Я бедная пастушка,

Мой мир лишь этот луг.

Собачка мне подружка,

Барашек – милый друг…

 

           Какой-то умный человек однажды заметил, что несложно быть веселым, находясь на службе у порока. Согласен с ним полностью. Ой согласен! Откуда у меня только силы-то взялись? Ваш покорный слуга смотрел, смотрел, на вихляющуюся долговязую пастушку с небритой пьяной харей, и, одурманенные от русского философского напитка мозги, взыграли под твердой костью неудержимым весельем. Ухватив салфетку, и, размахивая ей над головой, как платком, я присоединился к своему корешу, выделывал ногами смешные кренделя, крутился юлой, хлопал себя по ляжкам и орал еще громче неутолимой ехидны:

 

Эх, постелюшка – мать сыра земля,

Одеялышко – ветры буйные.

Опа, опа, Америка, Европа…

 

          А бедная кривая пастушка, подперев бока длинными волосатыми руками, во всю луженую глотку продолжила басом:

 

Мы уедем на восток,

Это будет жопа.

 

          Ой, мама моя! Что же мы делаем-то? Какой восток? Причем тут восток? Куда уедем? Чего будет? Не имело значения.

 

Эх, и оп, твою мать!

Где же неграм бабок взять?

А в карманах пусто,

Где срубить капусты?

 

          Два великовозрастных дурилы кривлялись как дети и орали сочиненные на ходу похабные частушки, до тех пор, пока им не постучали по батарее:

   -   Эй, вы, негры-алканавты! Четыре часа утра! Нет от вас черножопых 

покою!

Москва, ул Гурьянова 81 стр. 2

Творческая лаборатория НБ 

РАССЫЛКА НОВОСТЕЙ