***

Почти сон

Лесной хорь, выглянув из-под корней дерева, приметил в лунной дорожке плывущую через реку мышь и, затаившись, дожидался, когда она выберется на берег, как вдруг почувствовал далекое трясение земли. Зверек насторожил кругленькие ушки, вытянул мордашку и вобрал в себя воздух. Ничего необычного. Припахивало жухлой травой, кедровым орехом и волглым запахом остывающей реки. Он вновь перевел взгляд на мышь, которая, почти переплыла реку, как вдруг внезапный порыв ветра донес до него запах лошадиного пота и человека. Хорек мгновенно юркнул под корни кедра и в страхе затаился. Конский топот возрос и через некоторое время превратился в тревожный однотонный гул. Стали слышны бряцающие звуки оружия и речь передового отряда. На темно-рыжей лошади впереди всех, покачиваясь в седле, ехал кераит* и вполголоса мурлыкал песню:

 

Ныне зарежем мы с черною мордой быка,*

                                                  Кривы рога его будут и рыжи бока;

    В жертву, как прежде бывало, его принесем,

                                                  Нашим отцам подражая всегда и во всем.

 

     -    Представляешь, Борода, – говорил Герберт, – 1206 год. Стотысячный разноплеменной народ, исповедующий каждый собственную религию и верующий всяк в своих богов, спаянный жестокой дисциплиной, подтягивался к месту коронации. Гористый распадок в одну секунду преобразился. Даже шум реки потонул в конском ржании и в разноголосых окриках десятников и сотников.

          Конский топот, звуки лязгающего оружия, хохот людей, запах конского пота и прогорклого бараньего жира в один миг изменили окружающую местность, не оставив и следа от прежней картины. Подтягивалось грабительское войско Темучина, состоящее в основном из молодых, полных сил воинов, еще недавно противостоящих ему в открытом бою, а теперь составляющих его же тумены.  

          Я слушал Герберта, как слушают хорошую, но страшную музыку. Я слушал и, дарованное богом воображение, в одну секунду переносило меня сквозь пространство в забайкальскую тайгу и, лишь изредка, сжалившись, отпускало назад в прокуренную московскую квартиру. Оно не щадило меня, и я, не чувствуя под собою опоры, медленно проплывал над могучими кронами кедров средневековой тайги. Или, вдруг, пулей взмывал вверх в ночное недружелюбное небо и, остановившись на излете, с замиранием сердца наблюдал за тысячью костров монголо-татарского войска.

          Я, как на ладони видел реку Онон, прорезающую скалы и темные горные леса. Она, из-за отражающегося в ней лунного света, была похожа на живую золотую змею, ползущую далеко на восток, к восходу древнего солнца, так далеко, как мог ухватить глаз.

          Вместо ожидаемого падения, неугомонная мысль, поднимала меня все выше и выше, пока я не увидел весь евроазиатский континент.

          Бог мой! Под ногами разверзлась бездна, и на дне ее остались непроходимые леса, гнилые болота, старые и молодые горы, пустыни, бурные реки. Полное бездорожье и полная всепоглощающая средневековая тьма с редкими огоньками древних городов. Где-то там, так далеко от меня, живут люди. Где-то там русские князья, занятые мелочной родственной враждой, ослабляют нашу землю, даже не догадываясь о том, что здесь, на берегах неведомой реки решается судьба Руси на долгие и долгие годы.

          Боже, Боже, как же на лошадях, не зная карты и не предполагая с каким недружественным войском придется столкнуться, монголы отважились на такой поход? Каким же нужно обладать железным и в то же время авантюрным характером, чтобы послать своих людей в земли, которые считались в тех местах краем зыбучих песков и мертвой воды или просто страной смерти. Каким же безграничным доверием к своему полководцу нужно проникнуться простому темному воину, чтобы безоговорочно подчиниться этому приказу. Или дело не в доверии, а в чем-то еще? Непостижимо! Невероятно! Не поддается пониманию!

          Затем, меня бросили! Бросили меня! Отпустили на волю!

И, сжавшись от страха, с безумно колотящимся сердцем и, почувствовав приторно-сладкое чувство падения с огромной высоты, я камнем летел вниз на острые скалы горного ущелья, готовый в одно мгновение лишиться своей грешной плоти. Но невидимая заботливая рука, притормозив мое стремительное падение, нежно опустила меня на землю перед желтым шатром великого хана. Переведя дух, я увидел то, что навсегда врезалось в мою память.

          Жертвенный бык, освещенный огнем многочисленных костров, предчувствуя неминуемую кончину, с остервенением мотал головой и бешеными глазами смотрел на своих палачей. Я увидел, как несколько воинов со смехом захлестнули крепкими веревками мощные жилистые ноги животного и, повалив его на плотную землю, буквально распяли зверюгу брюхом кверху. Коровьи глаза закатились от страха, обнажив синеватые белки. Выпирающее брюхо покрылось капельками пота и стало слышно густое учащенное дыхание жертвы.

          Молодой воин, прощупав рукой вздрагивающую грудину, начал резать ножом толстую шкуру быка по центру и, полностью обнажив белесую кость, коротким, идеально отточенным мечом, не повредив внутренних органов, умело рассек ее надвое.

           Три воина с одной стороны и три с другой, ухватились за ребра и с неприятным хрустом раскрыли настежь грудную клетку. Легкой дымкой стала подниматься испарина, распространяя окрест себя запах крови и парного мяса.

          Черт меня дернул заглянуть внутрь этого кровавого месива. Я увидел как ворочается сердце живого быка. Как напрягаясь своими мышцами оно выталкивает мощные порции теплой крови, продлевая мучения телу. 

Был ли Чингисхан европейцем?

 

          Герберт странно хрюкнул пару раз и, наконец, не сдержавшись, обнажил крупные зубы и заржал как средневековый конь. Он схватился руками за живот, откинул голову, хрюкал и ржал так заразительно, что мне, глядя на него, тоже показалось очень смешным мое предположение. Он смеялся до слез, до икоты, нервно хватая ртом воздух. Наконец успокоившись он  вытер слезы и сказал:

-          Ты знаешь, а чем черт не шутит, может, ты и прав, ха-ха. На сегодняшний день нет четкого ответа на этот вопрос. В средневековых книгах описывается родословная Чингисхана до девятого колена в одних источниках и до двенадцатого колена – в других. Более того, легенда говорит, что отец Бодуанчара (предок Чингиса в девятом колене) был белокурым и голубоглазым юношей и вот от него-то, мол, и идет отсчет. Современными исследователями высказывается предположение, что в роду «покорителя вселенной» изначально текла динлинская кровь. Но эта восточная ветвь скифских народов исчезла с исторической арены еще за 1000 лет до рождения Темучина.  Мне кажется маловероятным то, что есть возможность за десять веков среди монгольских кочевых племен сохранить свой изначальный облик, тем более, что черный цвет волос доминирует над светлым. Вероятнее всего, к монгольским источникам стоит относиться, как к легендам.

-          И что, больше нет никаких предположений? – спросил я.

-          Как это нет! Я буквально пять минут назад выслушал одно из таких предположений. И знаешь, оно не такое уж и невероятное, учитывая то, что Чингисхан легко принял решение отправить свои тумены на заход солнца. Складывается ощущение, что он знал, куда посылает войска. А откуда он это мог знать?

-          Понятия не имею, – сказал я.

-           Я всегда относился к монгольским первоисточникам с большим недоверием. Вся родословная Чингисхана могла быть элементарно высосана из пальца. Тем более, что все эти записи были сделаны на основе устного народного пересказа, а уж народ-то, включая и монгольский, и персидский, впрочем, и русский, всегда охоч до фантазий – сказал Герберт. – Вот тебе пример, где в стихотворной форме изложен наказ Чингисхана лучшему полководцу Субудаю, посылаемому догнать остатки меркитского войска и уничтожить его:

 

                                                        Пусть в поднебесье высоко летят,

                                                        Ты обернись тогда соколом ясным,

                                                        С неба на них, Субудай, ты ударь.

Пусть обернутся они тарбаганами,

    В землю глубоко когтями зароются –

                                                         Ты обернись тут острой пешней,

                                                        Выбей из нор их и мне их добудь.

       В море ль уйдут они рыбой проворной,

Сетью ты сделайся, неводом стань,

Частою мережей слови их, достань.

 

-      Борода, ты можешь себе представить, что Чингисхан вместо четкого распоряжения своему полководцу, начнет вдруг витиевато разглагольствовать про поднебесье, соколов, земляные норы, море, сети и мережи. Если так много болтать, то на завоевание новых земель не останется никакого времени! Наверняка все было иначе. Это пример того, что народное творчество склонно преувеличивать, приукрашивать и присочинять то, чего в жизни не было. Видимо так же обстоят дела и с родословной Чингисхана.

-          Знаешь, Геша, мне тоже это кажется странным. Насколько я помню из истории, Чингисхан не умел читать и, как следствие, писать. Сомнительно, что он сам-то знал свою родословную. Вот ты можешь мне сказать, чем занимался твой родственник в девятом колене? Или хотя бы, как его звали?

Герберт улыбнулся и сказал:

-          Я помню своего деда по отцовской линии. Он, помнится, «припахал» меня бутылки в скверах собирать. Однажды я, по наивности, спросил его, кем был мой прадед? «Сукой был твой прадед», – ответил он и… влепил мне затрещину. С тех пор я не задавал больше таких умных вопросов.

-           А, как ты думаешь, Герберт, много в наше время найдется людей, которые знают своих далеких родственников по именам до девятого колена? Это еще притом, что все мы поголовно грамотны.

-          Зуб на отлом даю, что из ста человек 99 не ответят на этот вопрос, – сказал Герберт. – У нас родословную собак знают лучше, чем историю своих предков.

-          Так что мы тогда будем делать с монгольской бумажкой о Чингисхане? – опрометчиво спросил я. И сразу же, поняв ответ по ехидной морде Герберта, замахал на него руками со словами: «Понял, понял! Помолчи хоть раз в жизни! Какое ты, Герберт, однако, хамло!»

Великое предназначение России

Пушкин правильно подметил что «России предопределено было высокое предназначение… Ее необозримые просторы поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить в своем тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего востока. Образующиеся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией…» И разве Европа сказала нам за это спасибо?

 

          И это мы, русские люди, собрав остаток своих сил в единый кулак, так «хряпнули» на Куликовом поле по монгольской башке, что вышибли из нее последние мысли о нашей земле. И там же, на Куликовом, начался отсчет другого времени, времени без татарского ига.

          Это ни кто-нибудь, а Русь, гнала французов через всю слабовольную изнеженную Европу до самого Парижа. И бежал прославленный полководец от «нашенского» мужичка, как от чумы, быстрее своего войска. 

          Это наша многострадальная Русь так саданула кирзовым сапогом по обмороженному фашистскому заду, что, хваленый коричневый мундир драпал до Рейхстага, повторяя как сердечную молитву два наизусть выученных слова «Гитлер капут».

 

***

 

          Кто это там, в шезлонге под пальмой, с ленцой пуская дымные кольца, потягивает легкое молодое винцо из высокого фужера? Кто это, с масляной мордой разглядывает круглые попки загорающих девочек? Что за наглый хлыщ в темных очках чешет сытое брюхо и, истомно развалясь, как кот, мурчит на припекающее южное солнышко? Бог мой, да это же я! А какого черта я делаю в Крыму? Чего мне тут надо? Почему не кормлю комаров на Щеберёхе? Почему не ловлю форель? Почему, в конце концов, не ищу Игнач крест? Что, уже нашел!? Да ни черта подобного!

          А во всем виновата эта сволочь – «Радость моя». То его с работы не отпускают, то вдруг у него образуются какие-то другие непреодолимые, между нами говоря, бабьи обстоятельства, требующие его дерьмового участия. Словом, та еще сволочь!

          Ведь что обидно. Тема монголо-татарского нашествия меня очень увлекла. Я уже успел прочесть кучу книг, съездил на ахтубинские развалины столицы Золотой Орды, построенной внуком Чингисхана. Теперь вот в Крыму меня интересуют едва сохранившиеся пещерные средневековые города, которые также пали под натиском «узкоглазой чумы» тринадцатого века.

          Я пытаюсь понять масштаб той вселенской катастрофы, начавшейся для мира с рождением Чингисхана. Пытаюсь понять, как могло случиться такое бедствие? И что, если бы не родился Чингисхан, русская земля не была бы втоптана в каменный век? Не была бы сожжена и разграблена и стерта с лица земли вся Азия? И земли Польши, Моравии, Венгрии, Адриатики не узнали бы как выглядят монгольские кони? Как вообще в истории появляются личности подобные Чингисхану? Они ли делают историю или история выбирает себе личность? Какие социальные, экономические, политические предпосылки должны вызреть, чтобы на земле мог появиться тиран такого масштаба? И вот что мне кажется.

          Безусловно, такие феномены вроде Чингисхана, Гитлера, Наполеона, Ленина, Александра Македонского, Тамерлана и так далее, появляются только тогда, когда, либо все так плохо, что дальше ехать некуда, либо наоборот, государство с жиру бесится и вселенная подбрасывает обществу идею вроде установление демократии «по образу и подобию» во всем мире. И как только появляется такая «возвышенная» личность или вдохновитель и проводник идеи – жди неминуемого упадка страны и горького осознания собственных заблуждений. Только страдать приходится всем. Страдать и извлекать уроки, которые мы, как нерадивые школьники понимать не в состоянии. А ведь рано или поздно всегда находится дядя, который говорит, что только он будет владеть всей вселенной, от первого моря, до последнего. Да что там говорить, вы и без меня знаете этих новоиспеченных новаторов мирового порядка во фраке миротворца и с пятнами крови на рукавах.

          Не для кого не секрет, что чтение возвышенных стихов под луной, зачастую заканчивается банальным минетом. Так и с новоиспеченными миротворцами. Провозглашается одно, а получается мерзость несусветная. Мерзость настолько глобальная, что непоправимо страдает чувство самосознания замученного «высокоточными» ракетами народа. Глохнет чувство патриотизма, уважения к своей стране, к самому себе. Вместо этого просыпается ненависть, ненависть и еще раз ненависть. И хочется нагадить. К чему это ведет? Да не будем же мы поднимать эту пустую дискуссию! Это понятно всем, кроме очередных покорителей последних морей. И что самое обидное, их народ, влекомый вождями, каждый раз с завидной регулярностью слепнет, чтобы потом прозреть и ужаснуться тому, чему они попустительствовали.

 

Н. Борода 

 

 

 

***

Курменцихнер в нашем деле не помощник?

 

-          Вот сволочь! Один взгляд чего стоит! – горячо шептал мне в ухо Герберт, – Смотреть на него тошно. Придумай хоть одну причину, почему этот выродок должен ехать с нами. Ты же прекрасно знал, какие у нас отношения? И все-таки он едет. Дело может дойти до кровопроли-ти-я. Причем это я буду истекать кровью, а эта мерзость будет наслаждаться. На фиг он нам нужен! Какой от него прок?

-          Геша, говори тише. Неровен час услышит, и вот тогда точно не оберешься неприятностей. Тише говори, я тебя умоляю. И, в конце концов, это мой друг, такой же, как и ты. И ты не без завихов, но я же не отказываюсь от друзей. По мне любая личность, только тогда личность, когда она выделяется из основной массы серости. Пусть даже завихами.

-          Скажи мне кто твой друг и я, – начал было выговаривать Герберт, но, не закончив всем известной фразы, махнул рукой и уставился в окно набирающего скорость поезда, где проплывал неказистый серый пейзаж индустриальной Москвы.

          Дело в том, что кроме Герберта с нами поехал искать Игнач крест мой друг, который достоин некоторого описания. Обладая ничтожными историческими познаниями, а точнее вообще не интересующийся историей, он, безусловно, был совершенно лишним на Щеберехе, что так сильно и бесило Герберта. Плюс ко всему последние пару лет они сильно не ладили друг с другом и Герберт за глаза называл его кабыздохом, сволочью и мутированной свиньей. Но, тем не менее, он поехал, и, как покажут дальнейшие события – не зря.

          Но вернемся к характеристике нашего компаньона по бесшабашному проекту.

Так вот, в течение последних двух лет он выработал в себе совершенно особое отношение к жизни и окружающим людям. Этот тип хорошо относился только к одному человеку, а всех остальных записал в графу непримиримых врагов, которым необходимо вредить всеми доступными средствами. Вы не удивляйтесь, это действительно так. Конечно, мне приятно, что среди нескольких миллиардов человеческих особей он так относится ко мне, но согласитесь, довольно странно поддерживать дружбу с личностью обладающей следующими качествами:

1.       Это страшный ворюга, которому ничего не стоит стибрить все, что плохо лежит.

2.       У него полностью отсутствует человеческая совесть.

3.       Это страшный эгоист по отношению к окружающим людям.

4.       Это лентяй.

5.       Это плут и обжора.

И, тем не менее, мы дружим последние два года, невзирая на то, что рожа его выглядит, как рожа лентяя и плута. Мы дружим, невзирая на то, что роста он маленького, а телосложения тщедушного. Да, он некрасив, и ухо у него выше другого на целых пять сантиметров, и хвост бубликом. Ну и что? А он мне нравится, невзирая на то, что вряд ли можно найти в Москве более гнусную собаку. Даже не старайтесь, не найдете. Она уже найдена и принадлежит мне.

          Пулька считает себя спаниелем. По большому счету я понял, что никакой это не спаниель только тогда, когда стала сходить со спины и боков щенка неустойчивая краска. Вот тебе, бабушка, и птичий рынок!

-          А как же родословная? – спрашивала меня жена.

-          Эллина, ну причем тут родословная? – с улыбкой отвечал я, отмывая собаку непонятной породы под душем. – Отличная родословная! Там же ясно написано, что это спаниель. Происходит от родителей рекордсменов и медалистов, участников мыслимых и немыслимых выставок. И какая тебе разница, спаниель это или нет? Может он вообще какой-нибудь уникальной породы щенок. Какой-нибудь курменцихнер нигерийский? Только сказать об этом не может. Вырастет, все станет ясно.

          Конечно, была слабая надежда, что получится что-то путное, но с каждой неделей она все таяла и тала. Младенческая шерсть перелиняла, хвост подернулся жестким волосом, одно ухо приподнялось, отчего морда приобрела плутовской вид. В конечном итоге милый щенок окончательно оформился в стопроцентную дворнягу со знаком качества и по внешнему виду, и по характеру.

 

Н. Борода 

                  

 

***

 

          Нигерийцу поезд Москва-Осташков явно не понравился. Пулька рычал, скалил зубы и явно стремился хоть кого-нибудь укусить за ногу. По несчастному виду собаки можно было понять, что она думает. А думала она примерно так: «Выгнали меня из дома вместе с хозяином, и, живи, как хочешь! А там у меня, между прочим, коврик и миски с едой. Все пошло к чертям под хвост. Какое уж тут может быть настроение? Хоть бы тяпнуть кого? Хоть разочек».

          Признаться, этот поезд мне хорошо знаком. Я и сам-то не очень его люблю по нескольким причинам.

          Начнем с того, что очень много лет он бороздил просторы северо-западной России под номером 666 и лишь недавно кому-то, наконец, пришла в голову мысль изменить нумерацию. Но это не самое страшное. Куда страшнее то, что в разгар сезона отпусков, вам не достанется билет в купе и придется ехать в плацкартном вагоне. Народ едет отдыхать на озеро Селигер! Представляете себе, что это такое? Как, вы не ездили в разгар сезона в плацкартном вагоне этого поезда? Ну, это вы зря! Многое потеряли!

          Стопроцентный отдых, так, как понимают его у нас на Руси, начинается  еще на платформе, достигая своей высшей точки сразу после Торжка. Так что к Селижарову, вооружившись вениками, проводницы занимают круговую оборону в служебном купе. Вражеское гнездо осаждает наиболее активная часть населения вагона с требованиями не валять дурака и немедленно продать им спиртное за любые деньги, так как вагона-ресторана в поезде нет. Но и это не самое страшное.

          В век космических скоростей осташковский поезд умудряется бить рекорд за рекордом. Расстояние в 450 километров он «пролетает» в среднем за 12 часов. Нетрудно посчитать, что скорость при этом составляет 37 километров в час. Изредка, поезд еще и задерживается в пути, доводя «спринтерскую» скорость до неприличной цифры 25 километров в час! Рекорд достойный книги, как его, этого черта?.. Короче, достойный рекорд.

          Девать себя в течение 12 часов совершенно некуда и приходится пялить глаза в желтую прессу, продаваемую мнимыми немыми. Спать среди общего веселья плацкартного вагона, да еще белым днем удается только людям с железобетонными нервами или, тем счастливцам, у которых нервная система уже приведена в бесчувственное состояние. Несколько часов такой езды, и к горлу любого мало-мальски трезвого пассажира подкатывает дикий вопль:

-          Выпустите меня отсюда на хрен! Я пешком пойду!

 

 

 

Берники

          В отличие от поселка городского типа Селижарово, который достоин того, чтобы поменять местами слова и назвать его «типа городского», деревня Шихино приятно удивила нас порядком на центральной улице. У каждого дома идеальная чистота. Даже пыльная щебеночная дорога показалась нам не такой уродливой, как до деревни. Пройдя по ней до северной окраины, мы свернули вправо, и перелесками вышли к берегу реки Селижаровки.

          В этом месте берега реки нельзя назвать лесистыми, но и безлесными тоже не назовешь. Смешанный лес чередуется с полями и заливными лугами. Такой пейзаж тянется до небольшой живописной деревни Берники, где берега повышаются и, заключенная между двумя холмами река быстро несет свои прозрачные воды.

          К деревеньке Берники мы вышли уже под вечер.

          Удивительно, как солнце может изменить окружающий мир в одну секунду. Еще минуту назад казалось, что нет ничего необычного перед нашими глазами. Ну, речка течет, ну, на противоположном берегу стоят серые невзрачные дома, ну, мизерные русские баньки притулились к бережку. Что может быть удивительного и запоминающегося в протоптанных тропках к деревянным мосткам, проложенным в речку? Но всего лишь секунды хватило, вышедшему из-за огромного кучевого облака солнцу, чтобы зажечь яркими летними красками потрясающую картину русской природы. Косые вечерние его лучи, как по волшебству, скользнув по глади речной воды, осветили зеленый склон противоположного холма и зажгли глубоким  цветом синие цветы среди яркой зелени.  

          И вилась светлая песчаная тропочка, словно желтая змейка до дощатого мостка, на котором стояло кем-то забытое старое ведро. Синие тени падали в речку от старых сосновых столбов и колыхались и изгибались в идеально чистой воде. 

          Мы сбросили рюкзаки и расположились на перекур.

-       Гав! – сказал Пулька и завилял хвостом.

-       Ох! – воскликнул Федька, и в глазах у него промелькнули искорки.

-       Эх! – вздохнул я, и не скажу, что подумал.

          Глазам сугубо мужского коллектива открылась следующая картина. По желтой песчаной тропочке, освещенная лучами вечернего солнца, спускалась к мостку босоногая русская красавица в простеньком халатике. На наше «гав», «ох» и «ах» юное создание поначалу никак не отреагировало. Но, поставив тазик с посудой на мокрые доски мостка, она первым делом приложила ладонь к глазам и, пристально посмотрев в нашу сторону, улыбнулась.

          Вся эта картина с рекой, с деревянным мостком, песчаной тропочкой, вившейся среди зеленой травы, игрушечными баньками на берегу, с розовощекой девицей, моющей посуду, напоминало какую-то до боли знакомую картину русского художника передвижника. Какая-то лубочная нереальная благодать виделась мне в этом.

-       Девушка, а девушка, как вас зовут? – спросил Федька сладостным голоском.

Улыбка еще больше озарила лицо незнакомки и, оставив без ответа этот наивный вопрос, богиня деревни Берники, принялась за свое дело, всем своим видом показывая: «А что? Разве я не хороша? Знаю, что хороша! Но не про вашу честь. Может быть».

          Из глубокого тазика на серые мокрые доски явилось огромное количество желающей умыться посуды. Мне сразу же вспомнились строки любимого мною сказания о роскошном житии и веселии.

          Склоняясь над быстро текущей водой веселой речки, Афродита ополаскивала миски и мисочки, рюмки и рюмочки, тарелки и тарелочки, ковши и ковшички, блюда и блюдечки, ложки и ложечки, чашки, ножики, ножи и вилочки, являя нам через глубокий вырез халатика две гладкие грудки. Юная шаловливая плутовка прекрасно осознавала, куда направлены наши взгляды. Вот ведь бабье отродье! Чума ея возьми! И глаз-то сил нет отвести!

          Почесав коротко остриженный затылок, и толкнув меня под бок, Федька шепнул мне на ухо:

-       А где мы остановимся на ночлег?

-     Да вот сразу после деревни и остановимся, - ответил я, прекрасно понимая все глубокое значение этого вопроса.  

 

 

***

 

 

На небесной палитре божественный придворный художник без устали экспериментировал с красками. И, как бы он не смешивал их, как бы не добавлял ежеминутно новые и новые тона, все получалось ладно и красиво. Менялись краски, и менялось настроение картины. Вот уже и веселая небесная голубизна потеряла свою синь, вот уже и добавлены оранжевые, пурпурные и кроваво-бардовые тона. Вот и половина солнечного диска скрылась под темно-синей кистью гения. Мгновение, и все солнце поглотилось иссиня-черной бездной волшебных красок, образовав яркую оранжевую кайму почти черных грозовых облаков. Последние его лучи, поднимаясь из пустой космической бездны, еще пытались оживить тревожный пейзаж, но не в силах совладать с неугомонным небесным творцом, блекли и тухли, поглощаемые его талантливой кистью. На темном небе кто-то зажег одинокую голубую звездочку – предвестницу тревожной ночи. Дохнул прохладный ночной ветер и, издалека прошелестев листвой осин и берез, докатился до нашего крохотного соснового бора. Застонали, заскрипели деревья. Мелкой рябью подернулась река, и рыба ушла под коряги. Снова все смолкло. Наступила тишина, и стало ясно, что все это мнимое успокоение взорвется в единственный миг страшным воем ветра, грохотом грома и голубыми зигзагами ужасных молний. Тревожно, страшно, дико на душе. Но есть еще одна мощь стихии, для которой и гром, и ветер, и даже град с кирпичами не помеха человеку. - Да куда же ты пойдешь? – говорил я Федьке. – Посмотри что делается! Хороший хозяин собаку из дома не выгонит. Тебе же речку придется переплывать! Плюнь, забудь! В Осташкове и получше сиськи найдутся. Да и ночь уже на дворе. Где ты ее искать собираешься, если даже не знаешь, как ее зовут? Я говорил всю эту белиберду и вспоминал себя в те времена, когда не росла еще моя борода и понимал, что все мои слова напрасны, что есть неистребимая тяга человека к жизни, к красивой женщине, к свободе и радости. Вы скажите это издержки юности? Нет. Я не согласен. Это очарование юности, которое дается нам на очень короткое время. Это то очарование, которое мы храним в своем сердце до конца наших дней. Это то, к чему мы уже никогда вернуться не сможем и с высоты своей взрослости слепыми мозгами пытаемся рассуждать о том, о чем рассуждать нам уже поздно. Разве мог я не отпустить парня в эту грозовую непогоду, к берниковской Афродите, в один миг, лишив его наивной мечты? Мог ли я взять на себя смелость определять то, как нужно поступить в этот момент. Кто я? Судья? Палач? Присяжный поверенный? Наставник молодежи? Глупо все это.

 

 

Городок в табакерке

 

Я не уверен, умеет ли уважаемый читатель рисовать? Неужели нет! Ну, да не беда, ведь всегда что-либо приходится делать впервые. Это даже интересно. Тем более, если я и рисую, то немногим лучше, так что мы в равных весовых категориях. Отчаиваться не будем, а поступим следующим образом. Нам понадобится идеально натянутый на подрамник холст, уголек, кисти, палитра и конечно масляные краски, преимущественно синих и зеленых тонов. Ну так что, приступаем? Посмотрим, что у нас получится. Надеюсь что-нибудь путное? Опа! А у нас получается. Надо же! Вот из-под уголька и вышла прямая улочка с низенькими домиками, появилась графическая каменная ограда женского монастыря, узорчатые угловые башенки…

Москва, ул Гурьянова 81 стр. 2

Творческая лаборатория НБ 

РАССЫЛКА НОВОСТЕЙ