Татищев, Карамзин, Кузнецов и этот… как его…

 

Как Татищев «с товарыщи» отравили Герберту жизнь. Версты, сажени, вершки, корешки и прочая хрень. Где же искать Игнач-крест? Паскудства начинаются. Не горюй, Петрович! Рыжая вмешивается в ход истории. Ой, как гнусно закончился день. А у себя не вижу я бревна. 

 

 

Ни огня, ни черной хаты…

Глушь и снег… Навстречу мне

Только версты полосаты

Попадаются одне.

 

А.С. Пушкин

 


 

 

     С открытой террасы кафе открывался прекрасный вид на пристань, где, освещенные уличными фонарями, стояли сонные белые пароходы названные именами героев: «Капитан Хоробрых», «Алексей Родин» и «Евгений Марков».

     Рыжий плазменный сгусток давно закатился за горизонт, и над притихшим курортным городком разлилась волшебная ночь. Одетая в мягкий глубокий бархат, она, первым делом, погасила яркие природные краски, разлила томный сине-фиолетовый свет над озером, усмирила волны и… принялась за Осташков. Один за другим гасли окна домов, люди принялись лениво зевать, почесывать бока и отходить ко сну, в твердой надежде, что день грядущий будет лучше дня ушедшего.

     Курортный городок привычно засыпал под мелодичную музыку ночных кафе и ресторанчиков, над которыми ночь была не властна. И как бы осуждающе не смотрела она одиноким желтым глазом на наш столик, ничего изменить не могла. Жизнь ресторанная проходила по другим законам, и властвовал там другой покровитель. Бахусу было ровным счетом наплевать – ночь ли на дворе, день ли, зима ли, лето, какая разница?

     Графин потерял счет тому, сколько раз с хрустальным звоном он снимал перед нами свою шляпу и, плюнув на это пустое статистическое упражнение, остался стоять с непокрытой головой, как бы отдавая дань уважения крепким русским мужикам.

     Пивная фея четвертый или пятый раз поменяла нам пепельницу, когда Герберта вдруг прорвало. Короче говоря, пропала трепетная ночь, и начались кошмары.

-   Да они все с ума посходили! – вдруг ни с того, ни с сего, вскрикнул он, да так громко, что все посетители ночного кафе разом повернули головы в нашу сторону.

-   Кто!? – в один голос удивленно спросили мы.

-   Эти… как их… ну, как их… Татищев, Карамзин, Кузнецов и этот… да как же его… блин… Ну историк военный… еще в 19 веке о вооружении монголов писал…

-   Иванин? – спросил Семен Васильевич.

-   Он!!! Он, дорогуша! Именно вот этот вот… Иванин, мать его! – зло сказал Герберт и так хлопнул по столу ладонью, что, не будь съедена моя отбивная, она бы точно перевернулась на другой бок.

-   Тссс… – без особого эффекта зашипели мы на Герберта.

-   Да что же они тебе сделали такого, что ты так возбудился? Геша, родной! умерь свой пыл. Этот ученый народ отправился на заслуженный отдых. Не тревожь напрасно…

-   Ага! Нехорошо, Борода, получается! Мерзко как-то! Я, значит, их тревожить не могу, а они в любой момент…

Герберт вдруг замолчал, как-то странно скрючился, и неожиданно закричал мне в лицо:

- И чего это ты взялся меня поучать!? Ты что, занимался средневековой метрологией? Ты хоть раз, в своей беспутной жизни, на эту тему подумал!?

-   Ну… я… э… А почему беспутной?

-   Сиди и молчи! – категорически отрезал Герберт, – Молчи и слушай!

-   А в чем, собственно говоря, дело-то состоит? – резонно осведомился у Герберта Семен Васильевич.

-   В верстах! Вот в чем! – сказал он, и многозначительно уставился на Сему.

«Ну всё! Приехали!» – подумал я, – «Конец празднику наступил. Теперь, даже если ядерная боеголовка угодит в барную стойку, он, гад, не заткнется».

-   То есть? – удивился Семен Васильевич.

-   Семен… как тебя… по отчеству? Забыл. Ну… не важно, – махнул рукой Герберт, – Помнишь ли ты фразу из Летописей?

-   Какую? – осторожно спросил Сема.

     Герберт, как будто только и ждал этого вопроса. Он медленно поднялся из-за стола. Широко расставив ноги, тяжелым взглядом окинул каждого притихшего посетителя ночного кафе и вдруг во всю глотку, пользуясь музыкальной паузой, ознакомил всех с известной фразой древнего летописца:

-   Безбожнии же татары шед взяша Торжек, марта 5, на средокрестной неделе, люди все изсекоша а за прочими людьми  гнашеся от Торжку Серисейским (Селигерским) путем до Игнача креста, секучи люди, яко траву; толико не доидоша за сто верст до Новогорода.

     В зале кто-то невольно хмыкнул, а обворожительная фея в крахмальном кружевном передничке, так округлила глаза, что, разом потеряв свое очарование, сделалась похожей на испуганную длинноногую курицу производства убыточного птицекомбината.

     Глядя на Герберта, складывалась полная картина того, что, с виду вполне приличный человек, только что, вот в эту самую секунду, спятил, и… принялся «городить» черт знает что. А что еще можно было подумать, когда глаза моего друга вспыхнули бешеным блеском, а лицо приобрело какую-то дикую средневековую воинственность. В руке он держал вилку с наколотым на нее куском селедки. Он держал ее так гордо, как будто это была не вилка, а боевое оружие Нептуна. С селедки жир капал на запястье. Подумалось, что если бы русские средневековые воины выглядели бы так неустрашимо, как выглядел в этот момент Герберт, то никакая монгольская шушера близко бы не подошла к нашим границам. Даже думать бы не посмели о Руси!

-   Герберт, Герберт! – потянул я своего боевого товарища за рукав, – Все хорошо! Все, вообще… отлично! Чего ты, в самом деле? – шептал я, – Ты лучше нам все это расскажи. Нам это интересно, а людей оставь в покое. Сам рассуди, зачем им выдержки из летописей? Они сюда отдохнуть пришли, а не на историческую лекцию о средневековой Руси. Так что ты хотел сказать-то?

-   Я хотел сказать, что они ополчились на меня, и, чуть было, не довели до психушки, – усаживаясь, тоскливо пожаловался Герберт.

-   Да кто же? Татары безбожнии? Мы им чертям блиномордым…

-   Да нет! – махнул он рукой. – Я же говорю: Татищев, Карамзин, Кузнецов и этот… как его… черта…

-   Это, ей Богу, интересно, – засмеялся я, искоса поглядывая на притихшего Семена Васильевича. (Ну не совсем он привык к своему новому знакомому). – Ну, и как же они… мерзавцы… вместе ли, порознь… короче… могли тебя так расстроить? – сдуру подначил я Герберта.

-   Ты, Борода, зря их мерзавцами называешь. Это умнейшая и достойнейшая компания ученых мужей! И мне странно, что среди них скрывается невежда! Да, да! Именно не-веж-да! – повысил голос Герберт. –  И, судя по всему, он там не одинок.

Семен Васильевич просто оторопел от такой фразы, а Герберт, заметив это, спокойно и разумно парировал:

-   За всяким спором таится чье-нибудь невежество. А они спорили! Жили в разные эпохи, а спорили до одури!

-   На предмет? – заинтересовался я.

     Герберт в одиночку выпил, наконец-то освободил вилку от начавшей ржаветь закуски, и рассказал нам действительно любопытные вещи.

     Оказалось, что успех нашего безумного предприятия по поиску Игнач-креста напрямую зависел от того, кто из этих умнейших людей прав.

     Летописная фраза явно указывала на местоположение креста.

Казалось бы, что проще, – отмеряй сто верст и ищи реликвию России.

Не тут-то было!

     Оказалось, что средневековые версты до сегодняшнего дня в точности не переведены в привычную метрическую систему. Верста – это всего лишь название какой-то меры длины, а сколько в ней метров – не ясно.

     Читатель, вероятно, знает, что ранее версты измеряли саженями. Тогда возникал вопрос: «А сколько в средневековой версте саженей?»

Татищев в своей «Истории Российской», вышедшей в свет в 1768 году, безапелляционно заявил, впрочем, никак не доказывая свою точку зрения, что в средневековой версте 500 саженей. Жила Русь-матушка с этим утверждением целых 50 лет и, горя не зная, дожила бы до наших дней, но Николай Михайлович Карамзин, беспокойная, кстати, натура, напрочь отмел утверждения В. Н. Татищева. В «Истории Государства Российского» он злорадно обнародовал, причем гнусненьким таким тоном, что в средневековой версте саженей, оказывается, в два раза больше, то есть 1000! Ну, мол, что, Татищев, съел? Ха-ха. Чья, мол, «история» о верстах лучше?

     Зачинатель российской метрологии Бутков никаких «историй» не писал, но это не помешало ему прийти к выводу (1884 г), что прав, быстрее всего, Татищев, и в версте саженей было 500!

     Тут бы всем и успокоиться, но историку Кузнецову не терпелось все взять и испортить. Он, друзья, поступил мерзко. Нехорошо поступил товарищ Кузнецов. По принципу «ни вашим, ни нашим» поступил.

-   Господа, в средневековой версте не 1000, не 500, а, вы уж мне поверьте - 875 саженей!

     Примирить Татищева с Карамзиным почти среднеарифметической цифрой не удалось, а вот взорвать научный мир еще как удалось. Черная бестолковая сумятица, как склизкая жаба, проникла в умы и души последующих метрологических изыскателей.

     Из разных уст зазвучали разные цифры. Уважаемые академики, профессора, аферисты, шарлатаны, географы, историки, мистики и баллистики, все как с цепи сорвались. 500, 1000, 875, 300, 700. Нашлись те, кто называл даже 250 саженей в версте и не саженью больше, но, якобы, сажени были во-о какие.

     Разумные люди призывали прекратить перелайку, остепениться, и, раз и навсегда утвердить, что средневековая верста величина не-из-вест-на-я. Но всеобщего братания географов с историками, как, впрочем, и лобызания мистиков с баллистиками, не произошло. Аферисты и шарлатаны торжествовали. Метрологические прохиндеи всех мастей и должностей, от академиков до младших научных сотрудников и лаборантов, поливали друг друга «приятными» отборными словами, среди которых мошенник, плут, жулик, проходимец, пройдоха и прощелыга, были самыми безвинными. Припомнили и дуроломную Коломенскую версту, и черт его знает чего еще, но никакой ясности в основной вопрос так и не внесли. Скорее наоборот, только плеснули керосина в огонь.

-   Но больше всех удивил меня Даль! – гремел Герберт. – В «Толковом словаре живаго великорусского языка» он пишет, что прежде верста содержала в себе 1000 саженей, но они были поменьше нынешних.*

Здесь Герберт махнул очередную рюмку, откинулся на стуле и, после непродолжительной паузы, почему-то погрозив официантке пальцем, продолжил:

-   Ведь надо же так написать!? Поменьше! Хи-хи… Мужики, ведь вывернулся-то как, а? Даль! Уважаемый мною В. И. Даль, скрупулезно относящийся ко всякой мелочи, вдруг помещает в своем словаре расплывчатое слово «по-мень-ше». Что значит поменьше? Насколько, едрен Матрен, поменьше? – вдруг сурово спросил он у Семена Васильевича и сильно хлопнул кулаком по столу.

     Я вздрогнул и подумал: «Пора валить из ресторана!»

     Не дождавшись ответа, Геша сам ответил за растерявшегося Семена Васильевича, за едреную Матрену и за покойного Владимира Ивановича:

-   А фиг его знает, насколько! Поменьше и все!

     Гешка опять налил самому себе водочки, выпил, уже не закусывая, и, нюхнув крепко сжатый кулак, смахнул набежавшую мутную слезу.

-   Я же говорю, они же все с ума посходили, и меня в свою компанию попытались втянуть. Но я-то орешек тертый! Я им не Офелия! Меня так не возьмешь! Короче говоря, копаю дальше и чую… чую я, что, чем больше узнаю, тем ближе ко мне подкрадывается белая смирительная рубаха. Что ни историк, то противоречие! Никакой системы, одни какие-то голословные утверждения. Кошмар и ужас что творится с этими средневековыми верстами! Тут мне, как назло, и попалась во всемирной паутине ссылка на историка и писателя А.С. Попова, который в своей книге «В поисках Дивьего камня» разъясняет таким ослам, как я, всё о средневековых верстах. Ну, думаю, еще один сумасшедший нашелся. Однако, не без труда, но книжку-то приобрел. Читаю… значит. Читаю, хи-хи, и чувствую, пацаны, что мне башню рвет, и медленно в осадок выпадаю.

-   Как это… рвет, выпадаю? – не понял жаргонного выражения Семен Васильевич.

-   А вот так! – серьезно ответил Герберт и склеил такую дебильную морду, что и я, и Сема, и часть посетителей ночного кафе просто схватились от смеха за животы.

«Талантливый же ты, черт!» – успел подумать я.

-   А если без смеха, – продолжил Герберт, – то на страницах поповской книги, среди строк мелькали: и Петр Великий, и скифы, и «Хождения игумена Даниила» к «гробу Господню», и новгородцы, и князь Иван Васильевич, тот который Грозный. Были там и ссылки на «Росписи дорог», и на поход из Новгорода Дмитрия Донского, и на ямскую гоньбу, даже рассуждения византийского императора Константина Багрянородного я выслушал. И все эти бесценные данные озвучены писателем в привязке к средневековым верстам и саженям. Невероятно послушные поповскому перу версты, то вырастали до астрономических величин, то съеживались, и, вконец истерзанный и запутанный ссылками на письмена инока Семеона Суздальского, которого угораздило в 1437 году вместе со святой делегацией отправиться аж в Италию на Флорентийский собор, я, не стыжусь этого слова, охерел.

-   То есть, как это? – округлил глаза Семен Васильевич.

-   Геша, родной, прошу тебя! Не надо ничего показывать! – засмеялся я. – Людей пощади! Они ни в чем не виноваты.

-   Короче, Сёма Суздальский* добил меня! – недовольно махнув в мою сторону рукой, продолжил свой рассказ Герберт. – Голова моя поплыла по волнам истории российской метрологии и заплыла в темный тупик в сажень шириной, из которого не было выхода. Хотелось кусать локти и истошно выть, отравляя жизнь соседям. Но я сдержал себя. Сдержал. Стиснул зубы, но сдержал. И возненавидел я, братцы, всю эту мудреную средневековую метрологию! О, Боже, думаю! О, мать ее, мука мученическая! Самоубийство – тяжкий грех, и, поразмыслив, я, друзья, решил жить дальше. А там… будь – что будет!

     Герберт надолго замолчал, и, казалось, полностью погрузился в собственные невеселые мысли о верстах, саженях, вершках и корешках.

-   И что же дальше-то? – с интересом спросил я, ожидая закономерной развязки заинтересовавшего меня рассказа.

-   Чего ты опять взялся меня перебивать, Борода!? Что за дурацкие манеры – людей перебивать? Я же сказал тебе, молчи и слушай! Слушай и молчи! А не хочешь молчать, вали отсюдова! Без тебя крест найду вот с этим вот… да как же, в конце концов, тебя… – и Герберт нагло, в упор, змеиными немигающими глазами уставился на Семена Васильевича.

     Повисла тягостная пауза.

-   Евлампий Васильевич! – шутливо подсказал я Герберту имя его собеседника, снимая возникшее было напряжение.

Сема все-таки спасительно рассмеялся, видимо полностью осознав, что Геша слегка не в своем уме и относиться ко всему происходящему лучше с улыбкой.

-   Евгений Петрович! – спокойно обратился к Семену Васильевичу Герберт, – Ну его… этого бородатого индюка! Ишь, харю-то какую довольную скорчил. От этого рыла одни только неприятности. Глянь на него, глянь! Морока сплошная. Суется везде, перебивает, шутит невпопад, не знает ни хрена! Он нам не нужон! Неее… Не нужон! Слышь, Петрович, ты, я смотрю, тоже, как и я, калач-то тертый. Жеваный жизнью мужик! Да?

-   Ну… э… – неопределенно пожал плечами Семен Васильевич, видимо попутно прикидывая, достаточно ли он жеван жизнью.

-   Так что, не горюй, Петрович, мы и без него крест найдем! – сказал Герберт и, гад, так панибратски хлопнул по плечу Семена Васильевича, что бедный мой товарищ даже фыркнул от неожиданности.

-   А с верстами-то что? – дипломатично перевел Сема разговор в приемлемое русло, и на всякий случай, отодвинулся от собеседника подальше.

-   А что с верстами? – икнув, ответил Герберт, – Ничего особенного.

И, сволочь, приблизился поближе.

Мне сделалось весело.

-    Как мне нашептал через свою книгу господин Алексей Сергеевич, тот, который Попов, – продолжил свой рассказ Герберт, внимательно следя за реакцией собеседника, – и, в конце концов, как понял лично я, достаточно выделить два основных мнения о величине средневековой версты. Первое. По мнению Татищева в версте было 500 саженей. Второе. По мнению его коллеги и оппонента Карамзина в средневековой версте 1000 саженей. При размере сажени 2 метра 13 сантиметров длина версты равнялась в одном случае – 1065 метрам, либо во втором – 2130 метрам. Так что, Петрович, если удастся найти Игнач-крест, то вопрос о величине средневековой версты в отечественной науке будет нами закрыт раз и навсегда! Раз и навсегда!!! Нет, ты понимаешь? Понимаешь меня?

     В словах Герберта явно чувствовалось волнение. Левый глаз слегка прищурился.

-    Ты и я! Представляешь? Ты и я! Ведь стоит овчинка выделки? Семен Васильевич, а Семен Васильевич, – хитро подмигнул он собеседнику, – скажи честно, стоит?

-   Во! – удивился я. – Трезветь что ли Гешка стал, или только придуривался поддатым?

     Семен Васильевич вздрогнул, наконец-то услышав за весь вечер правильно произнесенное собственное имя, и вместо того, чтобы ответить утвердительно или отрицательно, решительно сам задал Герберту вопрос:

-   Так можно же по карте прикинуть в каком месте мог стоять Игнач-крест?

-   Угу! – емко ответил Гешка.

     Жуя селедочный хвост на манер бездомного кота Васьки, Герберт не сводил с Семена Васильевича немигающего хитрющего глаза.

     С ним иногда такое бывало. В то время, когда один глаз предавался жизненным удовольствиям и выглядел отрешенно, второй хитро бдел, за всем наблюдал и безошибочно анализировал обстановку. Чуть позже глаза менялись ролями. Бухающий бдел, бдящий принимался бухать, и всем было хорошо.

-   Мы, естественно, получим два варианта и посмотрим, есть ли в этих местах какие-либо переломные точки водного пути, – продолжил Сема, –  например: сложные отрезки, волоки, мели, длинные тяжелые перекаты, резкие повороты и т.д. Все же получается предельно просто. Где такая точка найдется, там с большей долей вероятности мог находится крест. Ведь подобного рода дорожные знаки как раз и устанавливались на очень сложных отрезках речных путей. Я правильно мыслю?

-   Ага… гм… – промычал Герберт и его бровь над бдящим глазом удивленно поползла вверх. Дергающийся во рту хвост на мгновенье замер. Геша с явным одобрением посмотрел на собеседника.

-   Насколько я понял, он мог стоять либо 106,5, либо в 213 километрах от Новгорода? Ведь правильно? – спросил его Семен Васильевич.

     Герберт чуть не подавился. Вторая бровь взлетела к шевелюре, да так там и осталась. Он с величайшим почтением склонил голову перед собеседником, а мне со словами: «На-ка, подержи», попытался всучить свою соленую, прилично измочаленную забаву.

-   Вот, Борода, приятно иметь дело с умным-то человеком! – язвительно заметил он, как я понял,  в отместку.

-   Так вы, Герберт, надеюсь, не забыли отмерить эти расстояния на карте? – как-то вальяжно спросил его Семен Васильевич и с достоинством откинулся на стуле.

-   Конечно же я все сделал! – доложил Гешка, сверкая лучезарной улыбкой. – Еще как сделал! И получилась, мужички, прелюбопытная картинка…

     Здесь мастер театральных эффектов намеренно умолк, неспешно достал сигарету, тщательно размял ее, и, выдерживая умелую паузу, невозмутимо принялся пускать в пространство ровные сизые кольца. Помнится, даже замурлыкал себе под нос какую-то песенку. Одним словом, принялся мелко мстить, гаденыш.

-   Ну и?.. – с нетерпением спросили мы, устав смотреть на то, как дымные бублики медленно растворяются в мягком ночном освещении.

-   Вы это о чем? – с наигранным удивлением переспросил нас Герберт, и вновь лениво запустил в свободное плавание несколько толстых сизых баранок.

-   Чего ты, в самом деле, манежишься!? – не выдержал я Гешкиных театральных кривляний. – Ты похож на воспитанницу пансиона благородных девиц, изображающую недотрогу, которая по врожденному естеству своему мечтает только об одном: как бы поскорее добраться до аула, чтобы ее там… гм… Отвечай быстро, определил ты эти точки или нет? сволочь шершавая!

-   Определил! Еще как определил! – ничуть не обидевшись на мои резкие слова, самодовольно ответил Герберт и, потушив сигарету, поманил нас к себе пальцем.

Мы, как два полных дур… короче, склонились над столом.

-   А было это так, – таинственно прошептал он. – Достаю я, мужики, карту и линеечкой эдак шись-шись по ней и… вижу, что отметка в 213 километров, с учетом, конечно, всех изгибов реки, упирается, мужики, упирааа… Оо-о-о…

     Уважаемый читатель! Если бы я писал детектив, то по законам жанра на этом месте повествование необходимо было бы прервать под любым предлогом, но жизнь всегда круче любых, даже детективных сюжетов. Герберт осекся, а лицо его вытянулось от удивления и восторга:

-   …оо-о-о, мать ее… какая она!

-   Кто? – расширил я глаза и обернулся посмотреть, на кого же так уставился Гешка.

-   Ры-жа-я-ааа… у-у-у… А сиськи! Вот это сиськи!!! Наверняка очень умненькая телочка! А попка... о-о-ох... – с придыханием прошептал он, не обращая на нас ни малейшего внимания.

     Сказать, что мы с Семеном Васильевичем очумели от такого поворота Гешкиного повествования о верстах и саженях, значит – ничего не сказать. Лично у меня кусок селедки сам собой соскочил с вилки в рюмку с водкой и, отвязавшаяся челюсть, свалилась куда-то набок, а Сема задал два самых неудачных вопроса за вечер. Первый: «Какие сиськи?» И сразу же второй: «Причем тут сиськи?»

     Оставив вопросы без ответа, полностью забыв о нас, обо всех крестах, верстах и саженях, Герберт поднялся из-за стола и, словно лунатик, ухватив за горло графин с остатками водки, не выпуская вилки из другой руки, в полуприсяде, пританцовывая, поперся за какой-то толстозадой девицей, секунду назад вышедшей из кафе.

     Грехопадение нашего товарища было настолько явственно, что я содрогнулся от изумления и омерзения.

     О вражина рода человеческого! Бес похотливый! Ах ты, говнюк мерзопакостный! Диковинны и мерзки твои дела!

     Неужели один только вид раскормленной сверх всякой меры женской задницы, может подвигнуть человека на такие поступки? Он ведь, как лунатик, не видя и не слыша ничего вокруг себя, уставившись в одну любезную сердцу точку, пошел… нет! какой там пошел, именно поперся за очередными неприятностями в своей окаянной жизни. О, чувствую, неприятности будут! Не от этой пришмандовки, так от меня получишь ты, Гешка, орден в виде плюхи, если немедленно не вернешься назад и, гаденыш, не возвратишь графин на место!

     Где уж там! Счастливое сообщество свободной и раскрепощенной любви тут же свалило за ближайший угол и растворилось в ночной прохладе селигерского лета без следа, остатка и осадка. Какое-то время еще был слышен притворный женский смех, но скоро и он заблудился где-то между старинных купеческих домов, погруженных в ночную дремоту. Все стихло.

     Надо признать, что паскудства, которых я так опасался, все-таки начались, и случилось это 15 июля, на макушке лета, тихой теплой ночью, в маленьком курортном городке Осташкове.

-   Шись-шись по ней и куда всё уперлось-то? Ведь на самом же интересном месте закончил человек свой рассказ, – обреченно проговорил Семен Васильевич и вопросительно взглянул на меня.

     Я настолько был зол, что мне ох как захотелось отвести душу и рассказать Семе куда именно, и чего именно уперлось, причем во всех красочных подробностях, но я не был уверен, что тем самым окончательно не испорчу товарищу настроение. Поэтому я только фыркнул и с величайшим сожалением пожал плечами.

-   Коля, а причем тут этот… как его… Тьфу! Заразился склерозом от Герберта… Ну… этот… историк-то военный… да как же его… черта дотошного? – в голос рассмеялся Сема.

-   Семен Васильевич, пора бы нам по домам, – протухшим голосом ответил я, и про себя подумал: «Убью сволочугу! Если этот мерзкий похититель ресторанных приборов, блудливый кобель, гомоэректус недоделанный, привел-таки конопатую задницу в наш номер – ему хана! Кердык ему, вот чего!»

-   Нельзя одинаково относится ко греху и грешнику, – послышался строгий голос откуда-то свыше. –  Эти понятия не могут быть слиты воедино. Выступать против демонов блуда и должно, и нужно, и подобает, как воину Христову, но воевать против людей, по сути невольников греха, значит плодить еще больший грех. Неужели даже такие элементарные вещи тебе не ясны? И неужели ты  можешь так поступить с несчастным человеком!?

-   С каким человеком!? С несчастным? Ты что же, не видел эту «несчастную» морду 20 минут назад?

-   Не морду, а лицо! – поправил меня тот же строгий голос. – Оставь человека в покое! Он сам в себе должен разобраться и покаяться. Он ждет его. Он всех ждет и прощает, кто кается.

-   А как же быть с испорченным вечером? А с хамством? А со всеми прошлыми и настоящими паскудствами? В конце концов, могу же я его прибить за Татищева, Карамзина, Кузнецова и... за Иванина! Точно! Вот за Иванина и прибью его! Чтобы помнил, гаденыш, военных историков 19 века! Короче говоря, хана ему! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!

-   О, неразумный раб! Молись за него! Этим ты поможешь и ему, и себе.

-   Что-что? Я? Молиться? С какого это припеку? Шутишь?

-   Я никогда не шучу.

-   Ну уж нет! Не согласен я! Я раб несогласный! Исправляет таких людей только добрая зуботычина. Молитва – не для них. Таких, как Герберт, хряпнешь чем-либо по кумполу, гляди, а он уж и исправился. Действие стопроцентное. И хладный труп его псам на съеденье брошен будет! – случайно сказал я вслух, чем, все-таки, неприятно удивил Семена Васильевича.

     Одним словом, день заканчивался так, как я и предполагал – дерьмово. Ой, как гнусно заканчивался день. Ужас!!!

 

Молчи ж кума; и ты, как я грешна,

а всякого словами разобидишь;

в чужой п… соломинку ты видишь,

а у себя не видишь и бревна.

 

почему-то всплыли в моей голове похабненькие стишата Александра Сергеевича, но я не придал им никакого значения. Всплыло и всплыло. Мало ли, что у меня всплывает. А зря я к этому факту отнесся легкомысленно. Ведь ничего в этом мире случайного не бывает. Вы же не хуже меня это знаете.

-   Как ты думаешь, Коля, а может быть, он за своим селедочным хвостом-то вернется? – засмеялся Женя.

Я же, одним духом осушив содержимое рюмки, громко крякнул и утробно пробасил из глубины живота:

-   Мадам! Рассчитайте нас! – Подумал и угрюмо добавил, – И селедочный хвост с собой заверните! Он дорог нашему товарищу как память.

Бывшая фея даже не удивилась. Во взгляде читалась следующая фраза: «Да видала я вас всех в гробу! Как вы меня достали за эту ночь!» Но вслух только ехидно спросила:

-   Вам алым бантиком его не перевязать?

-   О, будьте любезны!

 

 

Николай Борода

 

 

 

Примечания к главе

 

*   Нам, живущим в 21 веке, совсем не обязательно знать, что такое маховая сажень, вершок или верста. Мы пользуемся современной метрической системой, как раз и навсегда отлаженным механизмом, и не испытываем при этом никаких затруднений при измерении расстояний. В средневековой Руси все выглядело иначе.

          Потребность в измерении расстояний появилась, наверное, с появлением человека на земле. Еще и письменности в помине не было, не то что метрической системы, а славяне уже измеряли расстояния. «Этот лес тянется на три бычьих рева» – говорили они. Бабий визг, собачий лай, вой волка, воробьиный скок, части тела человека, такие как локоть, ступня, ладонь, рука – заменяли людям привычные для нас километры, метры и сантиметры. И в наше-то время мы зачастую прибегаем к нестандартному определению расстояний и даже объемов. Рукой подать, курице по колено, по самое «оно», плесни на два пальца и т.д.

          С развитием русской государственности появилась и потребность в более четком определении расстояний. И, безусловно, эта система была принята на Руси. В обиход вошли такие термины как верста и сажень, которые всем были ясны и понятны. Всем, кроме нас – ныне живущих в России. До сегодняшнего дня нет четкого ответа на элементарный вопрос, а чему же равнялась средневековая верста? А.С. Попов в популярной форме старается ответить на этот вопрос в своей книге «В поисках Дивьего камня». Нет никакого смысла пересказывать содержание глав. Люди, интересующиеся подобной темой, всегда могут открыть книгу и ознакомиться с размышлениями Алексея Сергеевича.

 

     В словаре Даля это звучит так: «Ныне путевая верста равняется 500 саженей (т.е. 1,0668 километра в переводе на метрические меры), до Пера Великого в ней было 700 саженей, а еще прежде 1000, но сажени были поменьше нынешних».         

     Р. S. Ой, чего, друзья, я знаю про Владимира Ивановича. Эх, не удержусь… Расскажу. Точно ща расскажу!

 

-     Замолаживает, однако! – сказал ямщик и указал кнутом на хмурое небо.

          Поручик Владимир Иванович Даль сильнее закутался в тулуп, достал записную книжку и записал: "Замолаживает – быстро холодает".

          Так родился первый толковый словарь русского языка.

  -     Замолаживает, – повторил ямщик. И добавил:

  -     Надо бы потолопиться, балин. Хорошо бы до вечела доблаться. Но-о-о!

 

          Гомоэректус – это… ну… как бы помягче объяснить-то? Вот есть, допустим, человек разумный, а есть… Впрочем, не  терзайте меня! Мне трудно это объяснить. Неудобно как-то. Одним словом, не могу я вам этого объяснить. Звиняйте. Прощения просимо. Я лучше песенку спою. Не надо?  А я все равно спою. Все равно.

          Гнусаво поет:

 

За поцелуй я не робея

Готов, еврейка, приступить –

И даже то тебе вручить,

Чем можно верного еврея

От православных отличить.

Москва, ул Гурьянова 81 стр. 2

Творческая лаборатория НБ 

РАССЫЛКА НОВОСТЕЙ