История развития питкярантских рудников

Николай Борода

Два штосгерда, два шлемграбена и четыре кергерда

Для людей, не особенно сведущих в горном деле,

автор вынужден пояснить, что шлемграбен

это всего лишь род безобидного вашгерда.

 

 

          …а также новенький рудобойный молот, две «мокрые толчеи», умопомрачительной красоты обмывочный разделительный стан, свежеструганные деревянные водопроводы, отсадочные решета, валки, всевозможные механизмы, верстаки, водяные колеса, плавильни, бесценные шахтные печи и вагранка для разлива жидкого металла, вызывали в душе отставного коллежского советника Всеволода Омельянова смешанное чувство радости, какого-то ребяческого веселья и душевной отрады.

     -     Посмотри, Густав, какая мощь, красота и промышленная сила сокрыта во всех этих механизмах! Ты только глянь, Густав, ты только глянь! Ведь у меня, Густав, сейчас такое состояние, что я готов расцеловать все четыре вращающихся кергерда, оба, представляешь, оба шлемграбена и хотя бы один из штосгердов, – пробасил бывший камер-фурьер, перекрывая своим мощным голосом шум водопада Койриноя. – Кстати, Густав, а думал ли ты, немецкая твоя душа, что в слове штосгерд сокрыт великий азартный смысл?

           Саксонскому горному мастеру Густаву Альбрехту было ровным счетом наплевать на все вместе взятые смыслы слова «штосгерд». Он по обыкновению отмалчивался, хмурил брови и горько думал о том, что до окончания пятилетнего контракта, заключенного между ним и этим одержимым русским медведем Омельяновым остается больше двух нескончаемо долгих лет.

     -    Слышь, медная твоя башка, о чем я тебя спрашиваю-то?

          Густов Альбрехт продолжал молчать и хмурить брови.

     -     Да будет тебе известно, оловянный ты мой, что штос это старинная азартная игра. А мы же с тобой игроки, Густав! И еще какие азартные! Ведь я правильно говорю, дружище? Правильно? – дважды переспросил собеседника Омельянов и так «дружески» хлопнул саксонца по спине, что горных дел мастер из города Фрайберга сильно закашлялся и в сердцах выпалил на ломаном русском языке:

     -     Что есть за ваш манер всегда бить мой спина!?

     -     А ну тя к лешему! – пробасил Омельянов, махнул на саксонца рукой, и ловко переступая с валуна на валун, начал спускаться от вершины водопада Койриноя к его бухте, где и стояла его двухэтажная рудообогатительная фабрика.

          По дороге к фабрике мысль Омельянова унеслась в далекое прошлое.

          Кажется в начале 1830 года, он, тогда еще крупный владелец больших поместий в различных русских губерниях, всем пресыщенный вальяжный крепостник, баловень судьбы, вдруг почувствовал в себе странное, но неугасимое стремление… к добыче каких-нибудь полезных ископаемых.

          Со стороны это больше всего походило на сумасшествие, так как ни горных знаний, ни навыков, а тем более необходимого опыта Омельянов не имел.

          Родственники решили, что это очередная «причуда» барина, вроде недавнего обивания беличьими хвостиками беседок, и она неминуемо уйдет в небытие, как безвозвратно уходит утренний туман или, допустим, надоедливый насморк. Однако на этот раз близкие Омельянову люди ошиблись в своих расчетах.

          В августе этого же года, полный душевных порывов крепостник, обратился к руководителю Горного Департамента Финляндии Нильсу Норденштельдту за консультацией относительно перспектив добывания «чего-нибудь» на севере Ладоги.

     -     Господин Омельянов, не будете ли так любезны… гм… поведать Горному Департаменту о ваших, так сказать, основных фондах, – съязвил Норденштельдт, не без оснований полагая, что на этом вопросе беспредметная его беседа с чокнутым помещиком и закончится.

     -     Крепостные крестьяне! – не моргнув глазом, ответил Омельянов.

          Норденштельдт рассмеялся.

     -     Ничего в этом не вижу смешного… И веселого, – насупился Омельянов.

     -     Извините меня, – еле выговорил Норденштельдт, смахнул предательскую слезу, и, с трудом сдерживая давящий его изнутри смех, посоветовал Омельянову продолжить разведывательные работы, начатые его неудачливыми предшественниками в районе местечка Питкяранта.

          Однако, каково же было удивление того же чиновника, когда через полтора года ему пришлось-таки подписывать «чокнутому» помещику право на разработку рудных месторождений не только в районе Питкяранта, но и во всем Импилахтинском приходе. Более того, Омельянову высочайшим постановлением разрешалось пользоваться лесами на всем северном побережье Ладоги, но с небольшим условием – уже через три года наладить выплавку металлов.

     -     Скажите, господин Омельянов, у вас, наверное, всё в жизни… гм… так легко получается? – примирительно спросил свежеиспеченного промышленника горный Берг- интендант Нильс Норденштельдт и в знак своего уважения слегка склонил голову перед «рудознатцем».

          Баловень судьбы улыбнулся и… оставил вопрос без ответа.

          Он был счастлив.

          Он был горд.

          Он пока и не догадывался, какие приключения, передряги и бедствия ждут его за парадными дверями Горного Департамента Финляндии.

Нильс Густав Норденшельд (Nils Gustaf Nordenskjold)
Нильс Густав Норденшельд (Nils Gustaf Nordenskjold)

Питкяранта, чтоб ее черти драли

         Даже новое монголо-татарское нашествие на землю русскую не смогло бы произвести такого ошеломляющего действия на омельяновских крестьян, как новость о принудительном переселении в неизвестные и дикие северные земли.

          Смятение было всеобщим.

          Вечерами, сбившиеся в кучки мужики, открыто говорили, что в их барина вселился, может медный, а может и жалезный бес Питкяранта, и что барин теперь, почитай, изнутря ржой порченый, сродни прокаженному.           

          Бабы от страха попритихли, а за глаза крыли последними словами не только порченного ржой Омельянова, но и ни в чем неповинных управляющих имениями, которые и сами-то пребывали в полной растерянности и крайнем недоумении.

     -     Питкяранта, чтоб ее черти драли! Эка, отец Мануил, название-то какое странное – Пит-кя-ран-та, – как заговоренный повторял управляющий ненавистное ему слово. – И как вот эта самая Питкяранта переводится с ихнего-то тарабарского языка?

          Отец Мануил по локоть засунул руку в бороду, что-то там поскреб, слегка поморщил лоб и довольным тоном съязвил:

     -     Гиблое, должно быть, место! Вот как переводиться эта твоя Питкяранта.

     -     Моя!? Эка ты хватил, отец Мануил! Какая же она моя? – возмутился управляющий.

     -     А то чья же? Я же туда не еду? – хохотнул священник, – Меня никто туда не звал! Стало быть, твоя, твоя Питкяранта, мил человек.

          Собеседник священника безнадежно опустил голову.

     -     Да ты не горюй, – смягчился отец Мануил, – Ты же, голуба, знаешь, что куда конь с копытом, туда и рак с клешней. И я, гляди, туда приеду. Бог не выдаст, свинья не съест. Пойдем, душа, хлебнем рябиновой на посошок, а уж тогда и езжай себе с Богом. Ничего не бойся.

          Так ли это было на самом деле или не так, автор не знает, но точно знает, что из разных российских губерний, почти в одно и то же время потянулись на Длинный Берег Ладоги груженые нехитрым крестьянским скарбом обозы. Насильно оторванные от земли, лишенные всех человеческих прав, по сути дела безмолвные люди шли мыкать лихое русское горе с единственной надеждой – выжить в этом немыслимом и страшном водовороте непонятных крестьянскому уму событий.

          Для индустриального процветания Великой Империи понадобилась человеческая плоть и, понимая это, Омельянов жертвовал своим безмолвным крепостным людом, даже не догадываясь о том, что и сам может попасть в эту ненасытную утробу.

          Однако автор вынужден на время прервать повествование об Омельянове и перенестись на 15 лет назад, чтобы читатель мог…

Случайный гость на сельской садьбе

К черту все, одним словом! Не будет репетиции, не будет и пьесы!

Закрываю театр! Я не могу работать в окружении мещан и алкоголиков!

Уходите все!

 

М. Булгаков «Багровый остров»

 

 

          Конец лета 1814 года выдался на редкость дождливым. Вдобавок ко всем неудобствам с болот Хопунсуо потянуло промозглым холодом. Пахло прелой листвой, влажной хвоей и ненавистной грибной плесенью.

          Архитектор Михаил Ошвинцов поднял мокрый воротник плаща, поежился, и с тяжелым вздохом пододвинулся поближе к спасительному костру. Он отрешенно смотрел на ленивые языки пламени и все никак не мог понять, каким таким волшебным образом он попал в эту странную, неприятную ему компанию – к отставному подпоручику Федору Баранову и угрюмому крестьянину из деревни Руокоярви Андрею Анисимову? И почему он, человек воспитанный в приличной семье, имеющий не только прекрасное образование, но и врожденное чувство такта, вдруг оказался в новых для себя условиях чуть ли не мальчиком для битья? И это не смотря на то, что практически все деньги необходимые для основательной разведки залегания как медной, так и свинцовой руды были потрачены из его кармана. Более того, только лишь благодаря его настойчивости и личным связям, компаньоны смогли-таки получить лицензию на разработку медной руды в Питкяранта, а также мрамора и железной руды за этими клятыми болотами Хопунсуо.

     -     Ну и дела! – одними губами прошептал архитектор, и в который раз тяжко вздохнул.

     -     Что ты там опять бубнишь и вздыхаешь, Мишенька? Опять тебе непонятно почему мы вдруг стали  равноправными компаньонами?

     -     Нет, я… э… то есть…

     -     А я тебе объясню, братец ты мой. С удовольствием объясню.

          Подпоручик подбросил пару крупных поленьев в костер и продолжил речь в нравоучительной тональности:

     -     Где бы ты сейчас был, Мишенька, если бы не я? Чем бы занимался? Какие, братец ты мой, перспективы бы имел?

           Собеседник отвечать на вопрос намеренно не стал, отчего повисла тягостная, какая-то театральная пауза. Слышно было, как крупные дождевые капли падают на пропитанную влагой землю.  

     -     Во, какие перспективы! – прошипел подпоручик и, ловко скрутив из коротких пальцев жирную фигу, поднес ее вплотную к носу архитектора.

          Ошвинцов поморщился и легким движением руки отвел всем известный позорный символ в сторону, краем глаза заметив, как крестьянин Андрей Анисимов одобрительно закивал косматой головой, всем своим видом показывая, что готов подписаться под любым словом подпоручика Баранова.

     -     Ничем бы толковым ты, Мишенька, не занимался, а продолжал бы как дурак проектировать свои эркеры, цоколи, балкончики, глупые пилястры и тому подобную чушь в стиле барокки…

Разные
Разные

    -     Барокко – поправил подпоручика архитектор.

     -     Да хоть бы и барокко, какая разница? И чего бы ты от этой барокки имел? Ни-че-го, – ответил за собеседника Баранов и продолжил уже совершенно другим тоном, – А теперь ты богат! Ты, Миша, чертовски богат! Тебе достаточно наклониться и взять из этой горной породы столько денег, сколько пожелаешь. Ты можешь позволить себе все, все что захочешь! Поверь, друг любезный, поверь, мой нежный милый друг. Зевс, громовержец Зевс – был беднее тебя!

     -     Почему это?

     -     Потому что он идиот! – категорически отрезал подпоручик. – Жил, понимаешь ли, не на земле, а на облаке! А там минералов-то нету.

     -     На горе Олимп он жил, – отрешенно поправил подпоручика архитектор. 

     -     И благодаря кому на тебя свалилось такое счастье? – не прореагировав на замечание, продолжил Баранов. – Благодаря моей, Миша, пронырливости и, кстати, знаниям рудных мест вот этого вот долдуя Андрюхи.

          Анисимов просиял, видимо приняв последние слова подпоручика за комплимент в свой адрес.

     -     Да о нас, Миша, потомки книги будут писать! – понесло Баранова, – Представляешь, дружище, соберутся вместе, в году эдак в 2007, какой-нибудь дотошный сердобольский рудознатец и питкярантский краевед и сообща напишут книгу с названием «Питкярантские рудники и заводы». Может быть, даже добавят имена – Баранова, Ошвинцова и конечно этого… да как же тебя…

     -     Анисимова, – напомнил крестьянин.

     -     Да, да… и Анисимова тоже. Каково, братец ты мой? Каково?

     -     Смеяться над нами будут в 2007 году, если вообще каким-нибудь краем вспомнят наш военно-крестьянский союз с архитектурным уклоном – горько усмехнулся Ошвинцов.

     -     Это почему же?

     -     Да потому что добили вы меня, милые компаньоны, как случайного гостя на сельской свадьбе!

     -     То есть? – насторожился подпоручик.

          Бывший архитектор поднялся на ноги. Он отрывисто, четко, словно вбивая гвозди в крышу гроба их совместного дела, сообщил:

     -     Я полный банкрот!

Парад металлургических авантюристов

Пренебрегая истиной научной,

Всегда с попутным ветром в парусах,

Со шпагой и бокалом неразлучны,

Творят авантюристы чудеса.

 

Э. Севрус

 

          Рассматривая историю развития горного дела на севере Ладоги, автор неожиданно для себя пришел к странному выводу. Оказалось, что поиск полезных ископаемых в те давние времена был по силам лишь людям авантюрного склада ума и сродни поиску реальных приключений на свою… как бы это сказать помягче… Впрочем, неважно.

          Не верите? Тогда постараюсь подкрепить свою мысль историческими примерами.

          Собственно говоря, старт параду металлургических авантюристов на севере Ладоги дал Великий наш Государь Петр Алексеевич. Причем, по своему обыкновению, – собственным примером.

          И вот как это было.

          Два серьезных события с интервалом в 18 лет предопредели развитие горного дела не только на севере Ладоги, но и по всей России.

          В 1700 году Петр Первый подписал Государев Рудный Приказ, которым позволено было «всякому отыскивать золотые, серебряные и медные руды, строить заводы, делать товары, а железные руды отдавать на откуп». А в уже в 1719 году он же учредил так называемую «горную свободу» – Берг-коллегию, где черным по белому было написано, что любой, хоть бы и дворянин, да хоть бы и крепостной, имел право «…искать, копать, плавить, варить, чистить всякие металлы, сиречь золото, серебро, медь и олово».

          Современники Петра Алексеевича так вспоминали это время: «Государь сам осматривал рудное месторождение, отбивал от оного своими руками куски свинцового блеска и, посылая к Меньшикову пробу серебра, писал к нему о сем открытии, как искусный в горных делах мастер».  

          Авторы замечательной книги «Питкярантские рудники и заводы» геолог И. Борисов и краевед П. Ильин предполагают, что речь, в данном случае, может идти о серебряном руднике, «который находился в 12 километрах к северо-западу от города Сортавала в урочище Вайттасаари, вблизи деревни Кимамяки, где до сих пор сохраняются следы старой шахты и отвалы пород, с вкраплениями медных и свинцовых минералов».

          Как известно, личный пример вещь весьма заразительная и с этого момента на севере Ладоги и начинается парад металлургических авантюристов, где под номером первым и выступил сам Великий Государь наш.

          Однако ожидания первого Императора всероссийского не оправдались. Месторождения оказались тощими.

          Неудача фигуры такого масштаба надолго охладила пыл искателей приключений и лишь в 1772 году неудачник номер два купец Павел Постников, истратив на разведывательные шурфы огромную по тем временам сумму в 2000 рублей, добыл-таки несколько пудов руды, содержащей незначительное количество меди, свинца и серебра. Критически осмотрев кучу тяжкого «приобретения» своего, русский купец злобно усмехнулся и поклялся больше даже и не мыслить о металлургическом счастье и легком процветании.

          Как известно, человек никогда не учится на ошибках других людей. Нужны ошибки собственные. Неудачнику номер три – коллежскому советнику Сахарову рутинная городская жизнь казалась пресной и лишенной всякого смысла. Душа требовала ярких приключений, несметных сокровищ, известности и безграничной свободы. Однако поиски полезных ископаемых по принципу «бей в куст – пуля виноватого отыщет» ни к чему хорошему не привели. Ухлопав на рудную разведку 2700 рублей, Сахаров, к своему немалому удивлению, вновь обрел сильную тягу к рутинной государственной службе.     

           Капитан горного корпуса Фурман, разумеется, знал о крупных неудачах своих предшественников, но одно дело всякие там лавочники, купцы и во все времена ни на что не годные чиновники, а другое дело он – прекрасный горный инженер, талантливый организатор, знаток минералов, влюбленный в свое дело специалист, да и просто – душа человек!

          Собрав хорошо оснащенную экспедицию, Фурман принялся с неимоверной энергией изменять ландшафт окружающей местности и сильно в этом преуспел. Экспедиция дырявила землю и у деревни Хелюля, и Мурсула, и Малая Сарга. Условия разработки оказались сложны, а руды бедны. На этом бы и поставить жирную точку, но упрямый знаток минералов не сдался и обратил свой взор на набившую всем оскомину ненавистную Питкяранта. На его беду в одной четверти версты от деревни, к западу от горы Аласуонмяки, обнаружился заброшенный прииск с редкой зеленовато-желтой вкрапленностью медного колчедана.

          Глаза горного инженера светились нездоровым, медным блеском. Он постоянно потирал руки, и время от времени улыбался. Еще бы! Слава, богатство, и известность стучались в его дверь. Рудознатцу оставалось сделать последнее, минимальное усилие и… открыть ее.

     -     Мы можем и не видеть звезды, – рассуждал инженер, как заправский астроном, – но мы всегда точно знаем о ее существовании лишь только по тому, как расположены и ведут себя другие небесные тела. Медь, друзья, рядом. Ей просто некуда деваться. Тут она, родимая! Туточки! Я клянусь вам!

          Заложив вокруг прииска несколько шахт, он с утроенной силой начал вгрызаться в неподатливую горную породу.

          Только две шахты попали в рудный слой с мизерным содержанием меди, а заложенная в 240 метрах от прииска штольня, целых 98 метров с издевкой протащилась по совершенно пустым породам!

          Сказать, что истовый исследователь упал духом, значит – ничего не сказать! Фурман был просто не похож на себя. На фразу: «А может, ваше благородие, еще пару метриков, а?» он с горькой усмешкой ответил:

     -     Какое уж тут, вашу мать, благородие! Я… я… друзья… неудачник под номером 4. Конченый я человек!

          Читатель может подумать, что столь крупные неприятности первопроходцев кому угодно отобьют охоту искать полезные ископаемые и конечно окажется не прав. Человеческий авантюризм логическому объяснению неподвержен. Это как болезнь или, если угодно, врожденная генетическая данность – родовое проклятье, приводящее к невероятным последствиям.

          Известно, что в некоторых случаях авантюризм, как заразную болезнь, можно и подцепить. Видимо это и произошло с неудачником номер 5 архитектором Ошвинцовым, когда он, оставив «глупые пилястры» свои, образовал невероятный тройственный союз с подпоручиком Барановым и крестьянином из деревни Руокоярви Андреем Анисимовым.

          Вероятнее всего инициатором союза был отставной военный, уговоривший-таки архитектора рискнуть деньгами, в надежде обрести сокровища в виде нескончаемых полезных ископаемых, «о которых практически всё знал один хитрющий крестьянин из карельской деревни Роукоярви – Анисимов».

 

          Ну что это такое, как не авантюризм чистой воды?

          Однако сильно исхудавший финансовый портфель компаньонов (читай Ошвинцова), внес некоторую сумятицу в общее дело. Друзьям по несчастью пришлось расстаться с мечтой о постройке плавильного завода.

     -     Всякому зерну своя борозда, так и всякому орудию – своя служба, – приговаривал неунывающий Анисимов, складывая небольшую плавильную печь у себя в огороде. Он истово верил в свою счастливую крестьянскую звезду и в успех общего начинания.

          Вскоре компаньоны принялись «жарить» дробленую породу на глазах у изумленных односельчан.

          Поглазеть на ежедневные кулинарные забавы «металлургов» собирались по нескольку любознательных человек.

     -     Ваше благородь, посолить-то не забыли? – смеялись над деловыми партнерами деревенские жители, и, как показало время, ох как были правы.

          За два года бестолковой работы анисимовской чудо-печки никакой меди выплавить так и не удалось. Заполонив крестьянский двор огромным количеством бесполезного шлака, друзья избавились-таки от вредных иллюзий. Как говорится, дошли до невежды старинные вести, что сокол с сорокой летают не вместе.

          Эксперименты были прекращены. Военно-крестьянский союз с архитектурным уклоном развалился на составляющие, и бывшие компаньоны занялись каждый своим привычным делом. Рудное пространство было освобождено для других, не менее экстравагантных искателей приключений.

          И они не заставили себя ждать.

За свой грош везде хорош

Лионель Лукин. (Предположительно)
Лионель Лукин. (Предположительно)

          «Эх, была – не была! Выигрыш с проигрышем в одних санях ездят! Авось найду!» – подумал купец Воробьев и, махнув на торговые дела рукой, занялся поиском руды вблизи печально известной горы Аласуонмяки. Но вскоре, вспомнив о том, что «авось» и «как-нибудь» до добра не доведут, передал дело купцу Чеботареву и его компаньону – горному мастеру Дерябину.

          Надо сказать, что эти-то господа обладали огромнейшим усердием и завидным твердоумием. Однако, продырявив гору Коркианкаллионако чуть ли не насквозь, даже им пришлось бесславно капитулировать с общим убытком в 60 000 рубликов – с ума можно сойти!

          Тут-то и появляется на севере Ладоги «лучший друг английского короля» Лионель Лукин. Появляется неожиданно, Бог весть откуда.

     -     Лукин. Лионель Лукин. Подданный Его Величества короля Англии, – представлялся рудознатец и изящно протягивал руку ладонью вниз, словно для поцелуя.

          Кто такой, откуда взялся этот английский Лионель, как попал на север Ладоги – история умалчивает. Однако за очень короткий промежуток времени, подданный Его Величества, становится вхож во многие известные дома, где с удовольствием делится своими грандиозными планами о коренном переустройстве Приладожья.

          Слушали Лукина с восхищением, ведь он, представьте себе, собирался вложить в разведку и добычу полезных ископаемых до 500 000 рублей! Также собирался выстроить современные плавильные заводы и превратить окраину российской Империи в экономически процветающий европейский оазис.

          «Не иначе этот «англичанин» аферист международного масштаба и родом с какой-нибудь Тамбовской губернии», – подумает проницательный читатель и ошибется ровно наполовину.

          Хотите, верьте, хотите, нет, но произошла невероятнейшая вещь. В памятном 1823 году, при действительной поддержке короля Англии (!), Лионель Лукин с легкостью получил права на разработку руд в Питкяранта, Руокоярви, Сараньярви, Леппясюрья, Кителя, Хауккаселькя, Хеппосуо, Йоенсуу, Импилахти, Коркеакаллио (приходы Суйстамо, Импилахти и Сортавала). Более того, окрыленный венценосной поддержкой рудознатец попросил о том, чтобы в радиусе 60-ти километров запрещена была деятельность лесопильных заводов и зерновых мельниц, а также безапелляционно потребовал (!) «освобождения от налогов и отмены пошлины на ввоз в Питкяранта заводского и шахтного оборудования».

          Ему во всем пошли на уступки. Во всем! Еще бы. При такой-то поддержке!   

          Кажется, живи себе в тепличных условиях и тихо-тихо радуйся, но… произошла незначительная осечка. Маленькая тайна «лучшего друга короля» скоро стала достоянием ошеломленной общественности.

          У Лукина не было денег! То есть, вообще не было! Ни своих, ни тем более королевских. Ни копейки!

          Бессмысленные попытки в этих условиях создать акционерное общество и спасти положение, ни к чему не привели, и английский шахтер Лионель Лукин, тяжко вздохнув, тихо растворился в прибрежном ладожском тумане и скромно, не привлекая к себе особого внимания, материализовался в туманном Альбионе.

          Эта в прямом смысле слова туманная телепортация произошла столь неожиданно, что долго еще северо-западная наша общественность не могла успокоиться и осознать, что превращение питкярантского захолустья в процветающий европейский оазис откладывается на весьма длительное время.

     -     Торговали кирпичом и остались ни при чем, – смеялись одни, в то время как другим было совсем не до смеха.

          Однако уж что-что, а свято место пусто не бывает. Именно тогда и появляется в кабинете Нильса Норденштельдта странный, уже знакомый нам помещик – камер-фурьер Омельянов, собственной персоной.

          Нескончаемая трагикомическая пьеса обогатилась новым персонажем, где баловню судьбы, отводилась незавидная, короткая, но весьма яркая роль.

Помню в Крыму… Синее море, пальмы…

Всеволод Иванович Омельянов. (1777 - 1847) Масло, холст    Время создания оригинала: 1781  Художник неизвестен. Быстрее всего из крепостных.
Всеволод Иванович Омельянов. (1777 - 1847) Масло, холст Время создания оригинала: 1781 Художник неизвестен. Быстрее всего из крепостных.

Корабль! Команду! Всех арапов вооружить копьями!

Мы едем на Остров! Я не посмотрю на чуму!

 

М. Булгаков  «Багровый остров»

 

          И закрутилась, и завертелась такая лихорадочная чехарда, что бывшему камер-фурьеру некогда было перевести рудознатческий дух свой. Ощущение было такое, что жизнь почти насильно загнала его в узкую пробирку с острыми проблемами и плотно закупорила ее.

          Омельянов раздражался по любому, самому незначительному поводу. Однако мало кто знал истинную причину этих вспышек барского гнева. А ларчик-то просто открывался. У баловня судьбы катастрофически таяли капиталы. Настолько катастрофически быстро, что все предприятие через год-два могло и прогореть.

     -     Взяло Фоку спереди и сбоку, – с издевкой говорили подневольные крепостные крестьяне, видя то, как в худшую сторону меняется характер их барина.

              Омельянову необходимо было что-то предпринять. Но что? Сам себе ответить на этот вопрос баловень судьбы не мог. Как всегда помог случай.

          В середине рабочего дня 1834 года Берг-интендант горного департамента Финляндии Нильс Норденшельдт увидел, как к нему в просторный кабинет тихо вошел секретарь, осторожно прикрыл за собой массивную дверь, и на цыпочках, втянув голову в плечи, направился к его столу.

     -     Ну!? – остановил его на полпути Норденшельдт. – Какая еще пакость случилась в моем замке?

     -     Омельянов приехали-с. В приемной. Вас хотят видеть. Сказать, что сегодня не можете принять-с?

     -     Нет, ни в коем случае! Звать! Непременно звать! Сказать что рад! – распорядился Берг-интендант и чему-то загадочно улыбнулся.

     -     О, батюшка, светлый царь! – с распростертыми объятьями встретил он Омельянова, и лично, поддержав собеседника за локоть, усадил того в кресло. – Сколько лет, сколько зим!? А загорели-то, как загорели! Не то, что мы, канцелярские-то крысы. Ну, душа человек, чем обязан столь неожиданному и приятному визиту?

     -     Я к вам по наиважнейшему, так сказать, делу. Дело как раз в том, что…

     -     Ах, зачем это… Зачем? В такой прекрасный летний день и о делах… Помилуйте, батюшка! Столько времени не виделись, наконец-то приехали, и нате вам, какие-то дела… Уж я ждал, ждал… Может чайку? Ну… как хотите… А, может… Как-никак вторая половина дня… – подмигнул Омельянову Норденшельдт, и, понизив голос, прошептал:

     -     Прекрасная, чудесная мадера! Волшебство, а не мадера. Уверяю, вы такой нигде не пробовали.

     -     Э… я…

     -     Помню в Крыму… Синее море, пальмы… Поверь, друг, настоящие пальмы… магнолия в цвету… Барышни в невесомых шляпках под ажурными зонтиками… на каблучках… туда, сюда, туда, сюда… Впрочем, я думаю, вам непременно надо съездить в Англию, Францию и Германию… Всенепременнейше!

     -     Зачем? – округлил глаза Омельянов.

     -     Как это – зачем? Как это… Да вы что, душа моя?.. Вы же страшнейший талант… Талантище просто… А опыта нет! Надо осмотреть, голубь, горные предприятия Западной Европы и их плавильные заводы, понаблюдать за работой рудокопов и металлургов, – доверительно пел Берг-интендант, к удивлению Омельянова, увлекая его к выходу, – а покидая старушку Европу, советую вам пригласить в Питкяранта какого-нибудь известного саксонского мастера, ну, допустим, Густава Альбрехта.

     -     Э…

     -     Эти немцы народ жадный, за копейку удавятся. Он, конечно, согласится ехать, и наладит вам всё производство.

     -     Я… э… то есть…

     -     Конечно, жаль что уходите… Безмерно жаль… Безмерно. Хотя… Вот что я, слава Богу, вспомнил, – просиял Норденшельдт, – Кажется, мой департамент выдал вам этакое разрешеньице на пользование лесом?

     -     Да, именно так. Но…

     -     Так вот. Лесом вы больше безвозмездно пользоваться не сможете. Я аннулирую это постановление с сегодняшнего числа.

          Омельянов побледнел.

     -     Поверьте. Поверьте, милый друг мой, вам это только на пользу. И еще одно. Все-таки советом моим не побрезгуйте. Густав Альбрехт его зовут. В городе Фрайберге нет собаки, которая бы не знала этого горного мастера. Замечательный, прекрасный, великолепный специалист.

     -     А как же…

     -     Всего вам доброго. Приятно было услышать мнение умного человека. Именно вашим мнением я особенно дорожу, душа моя. Успехов вам! – сказал Берг-интендант и буквально выдавил Омельянова за дверь.

          Через минуту после ухода отставного камер-фурьера Норденштельдт позвонил в колокольчик и, просверлив колючим взглядом вошедшего секретаря, жестко сказал:

     -     Этого ко мне больше не пускать! По крайней мере, пока не пускать, а там посмотрим.

Шпрехен зи дейч, Иван Андреич

Немцы, как никакая другая нация, сочетают в себе

качества образцового воина и образцового раба.

 

У. Черчиль

 

 

          Странный разговор с Норденштельдтом поначалу взбесил Омельянова. И это непонятное для него решение по лесу… гм… Что бы это значило?

          Однако поразмыслив, наш герой понял, что успех его дела был крайне важен Норденштельдту. Выходило, что Берг-интендант заботился и о собственной карьере чиновника высокого ранга.

          Разобравшись в существе вопроса, Омельянов рассмеялся и, махнув на все рукой, с легким сердцем отправился в Европу, где очень скоро блеск дорогих отелей и комфорт шикарных ресторанов, он променял на чад плавильных заводов Франции, на копоть смоляных факелов Англии и промозглую сырость германских штолен. И именно там, в этом жутком производственном чаду, в череде всевозможных горных событий, наш герой окончательно понял, какую неоценимую услугу оказал ему Нильс Норденштельдт, отправив его своим, по сути дела, приказом, учиться горному делу в центр Европы.

          Поездка в буквальном смысле переродила нашего героя. И, прихватив из Фрайберга слабо упиравшийся трофей в лице горного мастера Густава Альбрехта, Омельянов на крыльях надежды возвратился домой, где Норденштельдт встретил его с улыбкой, как старого своего знакомого.

          Как жаль, что автор, по известным причинам, не смог соприсутствовать на этой встрече, где пузатенькая бутылочка чудесной мадеры долго скрашивала приятную беседу двух больших специалистов в горнорудном деле. Однако кое-какие подробности прекрасного вечера, так или иначе, ему все же стали известны.

     -     О, чувствуете, душа моя, слегка ореховый тон, гармонично сочетающийся с повышенной спиртуозностью? – полузакрыв от наслаждения глаза, спрашивал Омельянова Норденштельдт.

     -     О, да! Очень даже чувствую. Плюс некоторая легкая терпкость и приятная ненавязчивая горьковатость, – отвечал собеседник.

     -     Без излишней сладости! – вторил ему Норденштельдт.

     -     Без неё! – соглашался Омельянов, любуясь на просвет густым темно-янтарным цветом замечательного португальского напитка.   

          В тот вечер Всеволод Омельянов и Берг-интендант Горного Департамента Финляндии Нильс Норденштельдт расстались далеко за полночь, расстались почти друзьями.

          И закипела работа!

 

          По указанию Омельянова Густав Альбрехт принялся планомерно наводить немецкий порядок в русской хате, чем вызвал истовую неприязнь подневольных работников. Народ не упускал возможности посмеяться над серьезным, вечно озабоченным немцем, благо в русском языке тот еще слабо ориентировался.

     -     Шпрехен зе дейч, Иван Андреич? – спросит кто-нибудь саксонца с серьезным лицом и покажет первый попавшийся камень.

     -     Вас ист дас? – удивится горный мастер и водрузит пенсне на нос.   

     -     Ква-а-а-с? Какой квас? – также удивленно ответит вопросом на вопрос шутник.

     -     Их ферштее нихт! Эс ист ферботен! Шлехт! Плёхо… Работ мнок! Ошень мнок! Шнель! – выпалит немец, чем обязательно поднимет неминуемую бурю хохота и дурацкого веселья.

          Впрочем, не отставал от подчиненных и весельчак Омельянов.

          «Мой верный бюргер», называл он немца шутливым тоном и крепко хлопал саксонца тяжелой ладонью по спине, всегда при этом добавляя:

     -     Все люди как люди, а тебе, Густав, Бог дал быть немцем.

          Однако, слава Богу, работа от этого не страдала.

          Заложив четыре шахты на горе Аласуонмяки, а к западу от нее еще четыре, к талантливому горному мастеру пришла, наконец, удача! Да какая!!! В третьей омельяновской шахте было обнаружено олово.

          Быстро проведя исследования, Густав Альбрехт понял, что содержание полезного металла в рудах составляет в среднем два процента, что превышало содержание олова в руде знаменитого Альтенбергского месторождения в Саксонии!

          Глядя на то, как торжествовал Омельянов, у автора безвольно опускаются руки и размягчается перо. Ну нет, нет таких оборотов речи, чтобы в полной мере выразить состояние души нашего главного героя!

          Ухватив перепуганного до смерти немчика за одежду, наш главный герой принялся сильно трясти «верного бюргера», перекошенным ртом выкрикивая:

     -     Завод!!! Мы построим плавильный завод! Я знал, Альбрехт! Знал!!! А-а-а!!!

          В этот счастливый вечер Омельянов еще долго и одобрительно хлопал саксонца по спине и все никак не мог успокоиться и начать трезво осмысливать новую для себя реальность.

          Густов Альбрехт только укоризненно покачивал головой, время от времени почесывал спину, и до крайности удивлялся такой непонятной и неуемной русской натуре. 

          О, бедный Омельянов! Как, порою, мы ошибаемся в своих планах. Завод-то ты, милый человек, построишь, но…

          Впрочем, не дело забегать вперед.

 

Шаг вперед, а два куда?

Самое умное в жизни – все-таки смерть, ибо

только она исправляет все ошибки и глупости жизни.

 

В. Ключевский 

 

          Признаюсь уважаемому читателю, что к началу этих строк я успел настолько привязаться к Омельянову, что с тяжелым сердцем пишу эту главу. Почему? Это очень скоро станет ясно.

          К 1835 году Омельянов собирался не только построить, но и полностью запустить свой завод. Однако человек, как известно, предполагает, а Бог располагает.

          Случилось так, что заготовленная для строительства деловая древесина была повреждена пожаром, что составило убытки в 6000 полнокровных рублей – сумма немалая. Но Омельянов рук не опустил и где правдой, где неправдой, а где и из последних сил, но к 1837 году завод выстроил. Однако неотвратимые беды решили подольше задержаться в гостях у главного героя. В его хозяйстве вдруг стали происходить странные, неподдающиеся логическому объяснению вещи, как будто какая-то неведомая сила твердо вознамерилась не дать Омельянову довести начатое дело до конца.

          Все началось с того, что крепостных крестьян Омельянова поразила странная, ранее неведомая медикам болезнь, от которой очень быстро умерло девять человек! Этот невероятный факт потребовал тщательного как медицинского, так и судебного расследования.     

 

          На длительный период времени все горные работы были остановлены. Вынужден был простаивать и завод.

          Понимая всю сложность положения, Нильс Норденштельтд посодействовал Омельянову в получении отсрочки по первой плавке сроком еще на один год. Однако по разным причинам сдвинуть дело с мертвой точки не удалось и в 1839 году.

          В том же 1839 году, почувствовав неминуемое приближение краха, серенький управляющий горным производством Густав Альбрехт покинул палубу и завел собственное дело. Для Омельянова это было сильным потрясением, ведь в критический момент его корабль остался без профессионального руководителя. Но и на этом дело не закончилось! Следующий удар пришелся на 1840 год. В Питкяранта и Койриноя была осуществлена серьезная инспекторская проверка, после которой стало совершенно ясно, что все шахты заполнены водой, а на заводе плавка так и не начиналась! Взвесив все «за» и «против» Горный департамент Финляндии решил отказать Омельянову в выдаче займа общей суммой 100 000 рублей.

          Ко времени получения этого печального известия, в хозяйстве Омельянова количество крепостных крестьян по разным причинам сократилось в 5 раз! Баловень судьбы как никогда был близок к полному краху, и только чудо могло помочь ему выстоять. И это чудо свершилось!

          В 1842 году русский профессор Горного Корпуса Григорий Андреевич Иосса помог Омельянову осуществить опытную плавку олова. Это было знаменательное для России событие, так как империя испытывала острый дефицит этого металла. Однако в следующие пять лет выплавка олова на заводе продолжала оставаться очень слабой. Отсутствие финансов тормозило работу и за 5 лет выплавить удалось не более 8 тонн. Очень необходимое медное производство так и не было налажено. Руду добывали, но лишь для того, чтобы складировать ее на поверхности, до лучших, как говорится, времен.

          Но эти долгожданные времена для Омельянова так и не наступили. Затратив на разведку и добычу полезных ископаемых огромную сумму – 1 500 000 рублей, «баловень судьбы» навсегда сомкнул отяжелевшие веки свои, так и не увидев желанной прибыли. Однако мысль о том, что наследники обязательно продолжат его дело, грела сердце Всеволода Омельянова до последней секунды. Удивительный человек этот как жил с великой надеждой, так и умер – с великой надеждой в горячем сердце своем.  

Кстати

          Григорий Андреевич Иосса первым делом честно доложил родственникам почившего рудознатца, что в недавно открытой «оловянной» шахте можно было добыть до 90 тонн чистого металла. Кроме того, из «медной» шахты можно было поднять 9600 тонн руды, содержащей около 4 процентов меди, что делало их «наследство» весьма и весьма рентабельным предприятием! Однако, как говорят в народе, весь пар в гудок вышел. Желающих продолжить дело Омельянова так и не нашлось! Производство было мгновенно продано за смехотворную сумму в 40 000 рублей. Поделив вырученные серебряники, продавцы навсегда растворились в океане суматошного нашего времени, так и не оставив никакой по себе весточки.

          Интересна судьба Густава Альбрехта.         

          По законам Финляндии иностранец не мог владеть недрами, поэтому наш осторожный немчик тихонько женился на скромной русской женщине по имени Александра. На ее имя он и получил разрешение на разведку и добычу полезных ископаемых.   

          В 1841 году Альбрехту несказанно повезло – он открыл богатое месторождение меди и приобрел мраморное месторождение в Хопунваара. Остаток денег, заработанных у Омельянова, натурально жег ему руки, и в низовье ручья Келеноя им было начато строительство небольшого медеплавильного завода названного в честь русской своей жены Александровским. Однако по неизвестным причинам дело у Густава не пошло, и он был вынужден продать недостроенный завод.

 

          Думается мне, что Густав Альбрехт, так и не разбогатев, покинул Империю и встретил свою скромную старость где-нибудь на пивных улочках любимого Фрайберга, время от времени пугая «колбасников» страшными рассказами про заснеженные дремучие леса русского севера и дикие нравы тамошних неотесанных начальников.

          Теперь о Норденштельдте.

          Член корреспондент Петербургской академии наук Нильс Норденштельдт еще какое-то время руководил Горным департаментом Финляндии, но не только этим он вписал свое имя в историю. Свободолюбивый, умный, любознательный, имеющий страсть к опасным путешествиям человек этот, воспитал сына – Нильса Адольфа Эрика Нордельштельда (1832 – 1901 гг.) – знаменитого исследователя Арктики, мореплавателя, историко-картографа, члена Стокгольмской АН. Этой фамилией названы архипелаг в Карском море, мыс острова Новая Земля, мыс острова Гренландия и река в Канаде.

          Именем Омельянова не названо ничего, кроме заросших таежными лесами устьев выроботанных и забытых людьми шахт. Но от этого подвиг отчаянного первопроходца не становится менее значимым. Пожалуй, «баловень судьбы» стал последним и самым крупным неудачником из многих и многих дилетантов, которым так и не удалось получить хоть какой-то мало-мальски положительный результат в освоении природных богатств северной Ладоги. Однако своей неимоверной жаждой успеха, граничащей с безумием целеустремленностью, твердоумием своим и диким упорством, он проложил широкую дорогу более удачливым последователям, добывшим-таки металлургическую славу Северному Приладожью.

          Истины ради, стоит признать еще один факт. Одна из омельяновских шахт работала без перерыва с 1840 до 1904 год. В ней было добыто максимальное для Питкяранта количество руды – 329 857 тонн! Ай да Омельянов, ай да молодец-то какой! Памятники нужно ставить таким людям! Была бы возможность, я бы поставил!

Николай Борода

Москва, ул Гурьянова 81 стр. 2

Творческая лаборатория НБ 

РАССЫЛКА НОВОСТЕЙ