Орест Михайлович Сомов.

 

 

Гайдамак

 

                       Малороссийская быль

 

Глава I

 

Так, вiчной пам'яти, бувало

У нас в Гетьманщинiколись

 

Котляревский

 

     Была  осень; частые дожди растворили малороссийский чернозем;  глубокая и вязкая грязь превращала в топкие болота улицы и проселочные дороги. В  это время  в  Королевце  собиралась  Воздвиженская  ярманка.  По  грязным улицам

небольшого и худо обстроенного поветового городка  тянулись  длинные  обозы; чумаки  с  батогом на плече шли медленным шагом подле волов своих, которые с терпеливою покорностию тянули ярмом  тяжелые  возы.  Русские  извозчики  без пощады   погоняли   усталых  лошадей,  суетились  около  телег,  навьюченных московскими товарами, кричали и ссорились.  В  ятках  на  площади  толпились веселые  казаки  в  красных  и  синих  жупанах и те беззаботные головы, кои, уставши чумаковать, пришли к ярманке  на  родину  попить  и  погулять;  одни

громко  рассуждали  о  старой гетманщине,  другие толковали про дальние свои чумакованья на Дон за рыбою и в Крым за солью. Крик  торговок  и   крамарей, жиды  с  цимбалами и скрыпками; цыгане с своими песнями, плясками и звонкими ворганами,  слепцы-бандуристы  с  протяжными  их  напевами  -  везде  шум  и

движение,  везде  или  отголоски непритворной радости, или звуки поддельного веселья. Огромные груды арбузов, дынь, яблок и  других  плодов,  коими  небо благословило  Малороссию и Украину, лежа рядами на подстилках по обе стороны

площади, манили взор и вкус и свидетельствовали о плодородии края.

     Посереди площади собралась толпа народа. Молодой чумак в  синем  жупане тонкого сукна, в казачьей шапке с красным верхом, лихо заломанной на голове, с алым шелковым платком на шее, распущенным по груди длинными концами,  и  в красных  сафьянных  чеботах  шел,  приплясывая  и  припевая,  вел  за  собою музыкантов и ватагу весельчаков и сыпал деньгами  в  народ.  Чтобы  показать

свое удальство и богатство, он то расталкивал ногою плоды у торговок, то бил нарочно стеклянную посуду в ятках - и платил за всё вдесятеро.  Все:  купцы, жиды,  цыгане,  бандуристы  и нищие обступили его; каждый или предлагал свои услуги, или без всяких  услуг  просил  чего-нибудь,  и  каждый  получал  или награду,  или  подаяние.  Большой  круг  составился  около молодца: всяк ему дивился и хвалил его; женщины  в  этом  случае  были  не  последние.  "Какой завзятый  чумак! какой лихой парень! какой статный и пригожий мужчина! какой

богатый и тороватый!" - раздавалось отовсюду.

     Поодаль человек среднего роста, в простой чумацкой  свите   с  видлогою стоял,  опершись  на батог, и, насвистывая в пальцы, внимательно смотрел на

молодого безумца. Вид этого человека с первого взгляда не  обращал  на  себявнимания,  но, всмотревшись пристальнее, ие скоро можно было отвести от него глаза. Он стоял  без  шапки,  которую  сронил  в  толпе.   Длинный  оселедец спускался  с  бритой  его  головы  и  закручивался  около уха. Смуглое лицо, правильные черты, орлиный нос, нагибавшийся над черными  усами,  и  быстрые, проницательные  глаза  обличали  в нем ум, сметливость и хитрость, а широкие плечи и грудь, крепкие, жилистые  руки  и  богатырское  сложение  тела  ясно говорили  о  необыкновенной  его  силе.  В движениях и поступках его, даже в

самом спокойном положении, видны были решительность и смелость. Ему казалось от  роду не более сорока лет, но или сильные страсти, или заботы побороздили уже чело его морщинами. Он выжидал, пока роскошный молодой чумак, обходивший в  это  время круг, с ним поравняется. "Здорово, Лесько",- сказал он гуляке,

когда наконец тот подошел к нему.  "Ба! это  ты,  Кирьяк?  давно,  от  самой Умани,  я  с  тобою  не  видался.  Здорово,  приятель,  здорово!" - "Ну, как поживаешь?"- "Как видишь: бью в свою голову, пью да  гуляю".-   волы?"  - "Всех  распродал! Отец отпустил со мною тридцать пар-остался налицо вот этот батог".- "Хорошо же ты отцу припрочиваешь на старость!"- "А, что  будет,  то будет!  Живу,  пока  звенит  в кармане, а перестанет звенеть - тогда или под красную шапку, или в удалую шайку".- "Дело вздумал! то есть: и  в  том  и  а другом  случае  ты  будешь  спиною  отвечать  за голову..." Это истолкование рассмешило стеснившуюся вкруг них толпу, и молодой чумак, не находя  лучшего

ответа, сам рассмеялся.

      ты,  Кирьяк  Максимович,- сказал он после короткого молчания своему знакомцу,- каково чумакуешь?  человек  ты  осторожный  и  даром  копейки  не роняешь;  я  видел  тебя  в  Умани на пятидесяти парах, и ты привез туда бог весть сколько московских товаров! С тобою были лихие купчики:  также  любили потешиться,  как  и  я  грешный!" - "Я и теперь с ними приехал; да переморил своих бедных волов по этой слякоти и даю им отдых. Добрый человек  и  скотов милует,  говорит  святое писание".- "Знаю, что ты человек письменный; где же

теперь пристал?"-"Я оставил свой табор по Путивльской дороге, над Эсманью, а сам  пришел сюда принанять молодцов;  мои почти все разбрелись".- "Если тебе надобно лихого погонщика, так  возьми  меня;  батог  мой  исправен...   Гей, цоб!"-  прикрикнул  он,  ловко  помахивая ременным батогом своим.  "Я добрых людей не чураюсь,- отвечал Кирьяк,- хочешь, так сейчас к делу; зайдем ко мне на постоялый двор,  а там и к табору". - "Спасибо, что так сговорчив, Кирьяк

Максимович! спасибо, что ты не таков, как те седые чубы, которые бранят нас, молодых  парней,  за  шалости  и  не верят, если раз замотаемся... Прощайте, приятели! вот вам на расставанье". - Тут Лесько  метнул  в  народ  последнюю горсть  мелкой  монеты;  все бросились подбирать - и когда оглянулись, то уж обоих чумаков как не бывало.

Глава II

 

То пан Хмелыпщькйй добре учинив,

Польщу эасмутив,

Волощину побiдив,

Гетьманьщину взвеселив.

                                             

Старинная малороссийская песня

 

     В конце  городка  стоял  маленький  полуразвалившийся  домишка;  в  нем

приставали  приезжавшие  на  ярманку  евреи, которые почти всегда под ветхою

кровлею прячут от любопытных и завистливых глаз накопленные ими богатства  и

часто  всякими  неправдами добытые драгоценности. Еврей Абрам, заперши двери

засовом  и  наглухо  закрыв  ставнями  окна,  отбивал  донышки  у  маленьких

бочонков,  вынимал  из них дорогие жемчуги, перстни, серьги и другие золотые

вещи, осыпанные блестящими каменьями, и раскладывал их по ящикам,  готовя  к

ярманке  на  продажу. Он беспрестанно прислушивался, озирался и при малейшем

шуме снаружи бледнел, как Каин.

     Вдруг кто-то дважды стукнул в дверь. Абрам вздрогнул, но  вспомня,  что

это  условный  знак  товарища,  накинул про всякий случай толстое полотно на

стол, на котором отбирал вещи, и отнял дверной засов.

     - Горе и страх сынам Иуды! - вскрикнул, всплеснув руками, вошедший жид,

между тем как товарищ его снова запирал дверь,- горе и страх! я видел его...

     - Кого? - торопливо спросил Абрам.

     -  Его, гайдамака, Гаркушу! - отвечал Гершко печальным голосом.- Ты его

знаешь, он не посмотрит на город и людство; налетит на нас, как  Сеннахерим,

заберет и свое, и наше.

     - Я говорил тебе: не водись с этим проклятым моавитом!Долго ли до беды.

     -  Знал  ли  я,  ждал  ли я, когда он на Волыни отдавал мне для продажи

пограбленные им вещи, что через три луны увижу его здесь в  Малороссии?  Ах!

эти  большие  серебряные  стопы, эти богатые золотые цепи, эти яркие дорогие

перстни пана Манивельского! сгубят они нас!

     - Опомнись! разве ты не еврей? Бог отнял у нас силу и  смелость,  а  мы

поневоле  взялись  за  хитрость  и пронырство. Придумаем, как бы спастись от

когтей сего месопотам-ского коршуна. Но где и как ты его встретил?

     - Я бродил в толпе этих назареев и  высматривал,  не  удастся  ли  чего

повыгоднее  купить или продать. Вкруг одного погибшего сына стеною стеснился

народ, и всякий  подбирал  серебро,  расточаемое  безумцем.  Я  также  думал

пробраться  к  нему,  хотя  ползком...  Взглянул  и  вижу  в толпе услужника

Велиалова. Тогда я притаился за народом, и когда он увел  с  собою  молодого

чумака,  я  шел  за  ним  издали;  припав  за забором, сторожил его выход из

постоялого двора и видел, по какой дороге они вдвоем отправились.

     - Послушай: нам надобно обсудить, как бы и свое  спасти,  и  чужого  не

выпустить  из  рук.  Благодаря  нашим  братьям, которые повсюду рассеялись и

везде ведут торги, если чего не посмеем выказать здесь, то Польша и немецкая

земля велики: там будет простор и нажитому, и добытому.

     - Правда, правда! только как теперь избавиться от гайдамака?

     - Знаешь ли ты здешнего поветового судью?

     -  Пана  Ладовича?  как не знать; добрый пан, честный пан! В нем только

три худа: что не слишком жалует евреев, что ему ничего  не  продашь,  а  его

ничем не подкупишь.

     -  Зато  у него и своим не лучше наших, когда у них руки или совесть не

чисты. Слушай же: ступай ты к нему, расскажи про гайдамака всё, что  знаешь,

укажи  дорогу,  по  которой  он пустился, - и после спокойно переплавливай в

слитки золото и серебро и сбывай алмазы и яхонты пана Мани-вельского.

     - Рабби Рувим! ты умный человек, Абрам. Так к делу, не  теряя  времени.

Сейчас иду к поветовому судье.

     - Не позабудь только взять серебряных ключей: не для него, он ничего не

возьмет, а для челяди, которая всегда и везде  жадна,  как  наши  праотцы  в

пустыне.

     Гершко  пошел  скорым  еврейским  шагом к дому поветового судьи, согнув

шею, заложа обе руки в карманы и бросая вкруг себя недоверчивые,  испытующие

взгляды.

     На  крыльце  судейского  дома встретил его молодой цыган, живший у пана

Ладовича для услуг, а больше для забавы. Он был одет казачком; на шее у него

висел на широкой ленте торбан, на котором он обязан был играть перед гостями

и веселить их своею пляскою и пеньем. Не по летам был  он  высок  и  статен;

живое  и  выразительное лицо его, на которое падали черные самородные кудри,

могло бы назваться прекрасным, если б излишняя смуглость  не  затмевала  его

пригожества;  под  широкими  сросшимися  бровями  прыгали  быстрые, огненные

глаза; во всех его движениях заметны были ловкость, проворство и лукавство.

     - Здравствуй, Жале,- сказал ему Гершко, подойдя к крыльцу.

     - Здравствуй, свиное ушко! - отвечал цыганенок.

     - Как поживаешь, Жале?-продолжал льстивый еврей.

     - Хорошо, твоими молитвами: скачу, пою  и  щиплю  твою  братью  жидков,

когда  попадутся.  Ты  каково  поживаешь?  всё  ли  по-прежнему  обманываешь

простаков и копишь золото?

     - По-прежнему,- отвечал жид с притворным простосердечием и  как  бы  не

вслушавшись. - Пожалуйста, Жале, доложи обо мне пану поветовому судье...

     - Ему не до тебя, у него теперь гости.

     - Крайне важное дело, не терпящее отсрочки...

     - Верно, векселя, которым минули сроки, или покупщик,   не  заплативший

денег?

     - Что тебе до этого; твое дело доложить.

     -  Так  потерпи  ж,  пока  пану  будет время. Постой здесь: вы привыкли

стоять без шапок на дворе во всякую погоду, а теперь еще не зима.

     Сколько жид ни упрашивал, но  цыганенок  только  вертелся  вокруг  его,

дразнил,  подергивал  его  за длинные рыжие пейсики и за полы платья и делал

ему разные проказы.

     - Душа моя, Жале! перестань и пойди докладывать; я не даром прошу тебя..

     Тут еврей со вздохом вынул из-под полы небольшой изношенный  кошелек  и

начал дрожащею рукою вытаскивать одну по одной мелкие серебряные монеты, как

будто боясь обсчитаться. Но резвый  цыган  не  дал  ему  кончить:  подбежал,

подставил  руку  и, вытряхнув в нее все деньги из кошелька, пустился от жида

во всю прыть.

     - Стой! я закричу гвальт, наделаю шуму, стану стучаться  в  двери!  пан

судья не даст меня в обиду.

     - А если я доложу ему о тебе, будут ли эти деньги мои?

     - Твои, твои! только скорее.

     Цыганенок  опрометью  бросился  на  крыльцо,  вошел  в  комнаты и через

несколько минут вышел сказать жиду, что судья его ожидает.

     - Что тебе надобно, еврей? -  сказал  пан  Ладович,  когда  жид  кончил

низкие, почти земные свои поклоны.

     -  Ваша  ясновельможность!  я инею вам донести о важной тайне,- отвечал

жид, оглядываясь на стоящего тут цыганенка.

     - Так ступай за мною,- сказал  судья,  ввел  его  в  небольшую  боковую

комнату и притворил дверь.

     Цыганенок,  по  свойственному  летам  и породе его любопытству, а может

быть по каким-либо догадкам, приставил к двери  внимательное  ухо,  навыкшее

слышать издалека, и не отходил прочь, пока не кончился разговор. Тогда он на

цыпочках отошел и стал на прежнее место.

     Судья пошел к гостям своим,  а  жид  отправился  домой,  отвесив  снова

несколько поклонов. Цыганенок выбежал за ним на улицу.

     -  Послушай,  Гершко!  ты  купил  меня  своим  подарком,  и я хочу тебе

отплатить по-приятельски. Там, над Эсманью, остановились обозом знакомые мне

купцы;  они  дешево  продают  разные  шелковые  товары и другие вещи: видно,

провезли их по-твоему - без пошлины. Я  давно  уже  хотел  удружить  доброму

человеку: благо, что ты мне первый попался.

     - Спасибо,  спасибо за  приязнь!  А  как   их  отыскать?

     -  Не мудрено: они стали над яром вправе от большой дороги, под леском.

Только поспеши, чтоб они всего не распродали; они для  того  и  в  город  не

въезжают, что хотят сбыть с рук всё лишнее.

     - Сегодня же, хоть и поздно, отправлюсь туда... Прощай!

     Жид пошел скорыми шагами, а цыганенок лукаво покачал вслед ему головою,

посмотрел во все стороны, прокрался в боковой лереулок и подал знак свистом.

     На свист его выказался из-за забора высокий  и  сухой  цыган  свирепого

вида. "Зачем зовешь меня?" - сказал он отрывистым голосом.

     -  Понура!  не  тратя  ни  минуты,- на коня и скачи в табор гайдамаков;

скажи там, что жид Гершко  донес  поветовому  судье  о  Гаркуше  и  дал  его

приметы;  что сейчас пошлется за ним погоня; скажи, что я спровадил Гершка к

ним в табор за товарами; пусть сладят с ним,  как  знают.  Оттуда  опрометью

ступай по следам Гаркуши и дай ему осторогу...

     -  Славно!  ты  добрый малый, не выдаешь своих. Мы недаром тебя продали

пану Ладовичу...

     - Тс! слышится шум... Прокрадься отсюда, хоть на четвереньках - и давай

бог ноги! - С этими словами молодой цыган исчез.

     Он вошел в светлицу, или гостиную комнату, судьи как такое лицо в доме,

которому за его дар увеселять многое было позволено и которое позволяло себе

еще больше.

     В  гостиной  было  тогда  очень шумно. Гайдамак и его дерзкое появление

сделались предметом общего разговора.

     Судья, подсудок, подкоморий и возный, уже разославшие гонцов по  разным

дорогам  для  задержания  Гаркуши,- теперь, отошедши в сторону, совещались о

мерах, которые Должно было принять  для  безопасности  города  и  повета  от

набега  бесстрашной шайки удальцов. Прочие гости все толковали разное, и все

об одном.

     - Давно не было вести о гайдамаке,- говорил отставной сотник  Ченович,-

слух  о  нем  было призамолк, с тех пор как он за Лубнами ограбил богатого и

скупого пана Нехворощу и наделил одного бедного казака6...

     - Извините,- перервал речь его войсковой писарь Потяга,- давно  ли  все

жужжали,   что  Гаркуша  на  Украине  обобрал  до  нитки  тучную  ростовщицу

Цвинтаревичку и вдобавок сделал ей сильное поучение нагайками за то, что она

прогнала из дому простака своего мужа?

     -  Это жужжало только у вас в ушах, господин войсковой писарь,- отвечал

ему Ченович,- носился слух, что гайдамак после ушел за Киев...

     Спор загорелся; колкости с  обеих  сторон  посыпались  градом,  и,  как

водится  в  больших собраниях, одни поджигали спорщиков, другие принимали их

сторону, все шумели. Но миролюбивый хозяин, предвидя неприятный конец спора,

заклял  бурю:  он  ввел  в  гостиную слепца-бандуриста, давно уже в передней

ожидавшего, когда его позовут, и вежливо пригласил  гостей  своих  послушать

веселых дедовских песен и стародавних былей.

     Безыскусственная  игра на многострунной бандуре и звучный, полный, хотя

необработанный голос слепого певца, попеременно  унывные  и  веселые  напевы

малороссийских песен нравились неизбалованному слуху земляков его, страстных

к музыке, одаренных  верным  ухом  и  впивающих  с  чистым  воздухом  родины

способность и склонность к пению. Вдруг вещий слепец переменил строй: пальцы

его медленно и торжественно перебегали по  звонким  струнам  бандуры;  и  он

молчал  еще,  но  внимание  всех  было приготовлено; жадный слух ловил уже в

знакомых звуках близкие сердцу напевы и предугадывал смысл самой песни.

     Несколько минут он  молча  прелюдировал;  наконец  запел,  или   лучше,

заговорил по музыке следующие слова:

 

         3 низу Днiпра тихий вiтер вiе, повiвае;

         Вiйсько козацьке в похiд виступае;

         Тiльки бог святий знае,

         Що Хмельницький думае, гадае.

         О тiм не знали нi сотники,

         Нi атамани курiннii, нi поковники,

         Тiльки бог святий знае,

         Що Хмельницький думае, гадаe!

                         

     Певец  повествовал  о  быстром  набеге  гетмана Хмельницкого на союзную

Польше Молдавию, о страхе и жалобах ее господаря Василия  Липулы,  о  робком

бегстве   ляхов  из  Сочавы   и  заключил  песнь  свою  обращением  к  славе

Гетманщины:

 

         В той час була честь, слава,

         Вiйськовая справа!

         Сама себе на смiх не давала,

         Неприятеля пiд ноги топтала

                         

     Громкие знаки одобрения и восторга раздались по  светлице.  Между  ними

прорывались  и  вздохи  на  память старой Гетманщине, временам Хмельницкого,

временам истинно героическим, когда развившаяся жизнь народа была  в  полном

соку своем, когда закаленные в боях и взросшие на ратном поле казаки бодро и

весело бились  с  многочисленными  и  разноплеменными  врагами,  и  всех  их

победили;  когда  Малороссия  почувствовала  сладость свободы и самобытности

народной и  сбросила  с  себя  иго  вероломного  утеснителя,  обещавшего  ей

равенство прав, но тяжким опытом доказавшего, что горе покоренным!

Глава III

 

Усi звiздi потьмарило,

Половину ясностi мiсяця заступило;

3 чорноi хмари

Буинii вiтри вставали

                                             

Старинная малороссийская песня

 

     Дул сильный холодный ветер; дождливые облака разносились по небосклону;

луна то выплывала из-за туч, то пряталась за  мрачными  их  грядами.  В  это

время  жид Гершко шел одинок по дороге; он часто останавливался, вслушивался

в вой ветра и шелест желтых осенних листьев, падавших на землю и крутившихся

вихрем по дороге; робея при малейшем шорохе, он готов был затаиться в глуши.

Но так сильна в  еврее  страсть  к  прибытку,  что  он  пошел  бы  на  явную

опасность,  если  бы  знал, что, избегнув ее, получит барыш. Из бережливости

или  по  благоразумию  Гершко  надел  самое  ветхое  платье  и  по  тому  же

благоразумию взял с собою денег очень немного, в надежде, что, сторговавшись

с купцами за товар и дав им задаток, уговорит их принять остальную  плату  в

условленном месте.

     В  таборе его ждали. Шайка кочевала при дуброве, в месте пустынном, над

глубоким, крутым оврагом, примыкавшим к  самому  берегу  Эсмани.  Гайдамаки,

отогнав  волов  на  пастбище,  сделали  из  возов своих род стана или каре и

обвешали их непроницаемыми для взора полстями, чтобы  любопытному  прохожему

не  видно  было,  что  делается  внутри  табора.  Чтоб  еще  более отклонить

подозрения, часть гайдамаков была одета чумаками, другая русскими купцами, у

которых  будто бы первые нанялись везти товары на ярманку. Сторожевые стояли

повсюду: по дороге, над оврагом, по берегу Эсмани и по опушке  леса.  Внутри

табора  гайдамаки  поделились  на  кружки:  одни  старались  в вине затопить

воспоминание грозившей им и атаману их опасности, другие, самые беззаботные,

курили  табак  и играли в кости и карты; но самые заботливые рассуждали, как

избыть беды и спасти атамана. Кони  их  были  уже  готовы  в  ближнем  лесу;

табором  они  не  дорожили:  тем,  что  было навьючено на конях, могли б они

скупить все чумацкие обозы в Малороссии.

     - Вот вам честный еврей, который спрашивал у меня  русских  купцов  над

Эсманью,-  сказал  гайдамак,  стороживший  на  большой дороге, ведя за собою

Гершка, который кланялся, сложа руки на грудь и бросая недоверчивые взгляды.

Как рой шмелей, гайдамаки сыпнули к нему со всех сторон.

     - Узнаешь ли меня, земляк? - сказал ему выкрест Лемет,- я хочу на  тебе

доказать  благодарность свою тебе и всему бердичевскому еврейскому обществу.

По милости вашей - я крестился, и по вашей же милости, бедный Лейба теперь в

честной компании.

     -  Святые  праотцы!-вскричал  несчастный  Гершко,  предвидя участь, его

ожидавшую, и разгадав, в какие сети завлек его коварный цыганенок.

     - Не до праотцев, а до нашего отца  атамана!  -  закричали  ему  многие

голоса.- Сказывай, злодей, что с ним сделалось?

     - Что хотите, честные господа! хоть замучьте меня - не знаю.

     -  Запираться  не  время:  мы  сами не меньше тебя знаем, что ты продал

Гаркушу поветовому начальству, что за  ним  разосланы  поиски.  Если  ты  не

знаешь, где он теперь, - то для тебя ж хуже.

     - Как бог свят, не знаю.

     -  Ну,  делать  нечего, товарищи, - сказал гайдамак Несувид, занимавший

должность атамана в его отсутствие, - прировариваите, какую  казнь  положить

ему за измену.

     -  Прежде всего,- подхватил Лемет,- поджарить его, как тарань, на тихом

огне и допросить, где он  упрятал  дорогие  вещи,  данные  ему  атаманом  на

продажу.

     -  Досуг  толковать о такой безделице, когда дело идет о жизни Гаркуши!

видно, ты и теперь еще такой же жид: у тебя всё для  золота...  Товарищи!  к

голосам.

     - Повесить его на осине: на ней и брат его Иуда повесился,- сказал один

гайдамак.

     - Отдайте его мне,- перебил цыган Паливода,- я расплющу его молотом  на

наковальне глаже, чем он расплющивал медные кружки для фальшивых червонцев.

     Злобный  смех  раздался  во  всей  шайке;  бедный Гершко был ни жив, ни

мертв: холодный пот проступал по всему его телу; все члены были в судорожной

лихорадке.

     -  Не  лучше ли,- подал свой голос гайдамак Товпега,- кончить с ним без

затей: Эсмань близко, жернов у нас есть... Пустим его греться по месяцу.

     Предложение принято, жернов прикачен и крепкою веревкою привязан к  шее

несчастного  жида;  его  потащили  к берегу и покатили за ним жернов. Тогда,

вдруг вышед из бесчувствия и видя, что ни просьбы, ни слезы не помогут и  не

смягчат злодеев, закричал он жалким, пронзительным голосом, раздиравшим душу

и возвещавшим последнее, отчаянное усилие существа, расстающегося с жизнию.

     Ветер разносил вопли еврея. Луна вышла из-за облак и  в  полном  сиянии

катилась  по темно-синей тверди. В, это время старец Питирим, инок П***ского

монастыря, ходивший навещать больного в одном отдаленном хуторе, возвращался

береговою  тропинкою  в  смиренную  свою обитель. Голос погибающего человека

проник ему в сердце,  и  он  поспешил  на  помощь,  забыв  свою  старость  и

слабосилие,   забыв,   что   сам   может   сделаться  жертвою  христианского

сострадания. Он увидел свирепые лица и зверскую радость  гайдамаков,  увидел

жалкого иноверца - и ревность к добру придала ему крылья.

     - Стой! - закричали разбойники, - руку на нож!

     Но  старец  Питирим  не робко подошел к ним, и гайдамаки, из невольного

уважения к его сану и летам, остановились. Тогда инок начал  свое  увещание,

представил им всю важность преступления и гнев небесный, постигающий убийц.

     -  Безумцы!  -  заключил  он  речь  свою.-  Кто дал вам право разрушать

превосходнейший дар божества - жизнь человеческую? Кто дал  вам  право  быть

судиями  чужих  поступков,  когда  карающий  меч  правосудия  висит  уже иад

преступными вашими головами, и муки  ада,  стократ  лютейшие  всех  терзаний

телесных, ждут вас после бесчестной смерти от руки палача?..

     Гайдамаки,  в которых вдохновенное красноречие старца минутно пробудило

совесть, поникли головами, не смели поднять на него  глаз  и,  спустя  руки,

стояли  в  нерешимости.  Бедный  Гершко, чувствуя, что его не держат, упал к

ногам монаха, обнимал его колена, стирал лицом пыль с  его  ног  и  заклинал

спасти ему жизнь.

     -  Я  сделаюсь  христианином,-  говорил  он  с  плачем,-  отдам  на ваш

монастырь всё... всё, что имею, очень немного; несколько серебряных монет...

     Инок, не могши победить внутреннего презрения  к  человеку,  в  котором

корыстные  склонности  пересиливали  даже  мысль  о  самохранении,  невольно

отвратил от него лицо свое.

     - Честный отец! иди своею дорогой,- сказал тогда суровый Несувид. -  Мы

знаем, на что решились - знаем, к чему осуждаемся на том и на этом свете. Но

если б одним волосом сего негодяя могли искупить свою жизнь или души,  то  и

тогда  б  не  миновать  ему  петли  и песчаного дна эсманского...  Товарищи!

дружней за работу.

     Монах  вздрогнул  от  слов  закоснелого  злодея.  Между  тем  одни   из

гайдамаков  принялись  раскачивать  жида,  другие  жернов, чтоб лучше и дале

бросить их от берега. Отчаянный вой  несчастливца  перерывался  быстротою  и

силою  качки.  Монах  стоял,  как  в онемении, возведя глаза и воздев руки к

небу. Крик бедной жертвы мщения терзал его душу; и вдруг крик умолк  -  вода

расплеснулась и скрыла свою добычу.

Глава IV

 

На конях iхали чинненько,

3 люльок тютюн тягли смачненько.

А хто на конику куняв

                                                               Котляревский

 

     Утро было ясно и свежо. Рассыльные казаки и понятые ехали по Глуховской

дороге от Путивля и везли в середине человека, у которого руки и  ноги  были

связаны.  Казалось, однако ж, что бодрость и надежда не совсем его покинули;

он весело разговаривал с окружавшими,  шутил  с  ними,  рассказывал  были  и

небылицы и приковывал жадное их внимание умным и живым своим разговором.

     "Молодец!  весельчак!  нечего  сказать:  скручен, как теленок, которого

везут на убой, - а всё не унывает!" - "Мне все  не  верится,  чтоб  это  был

Гаркуша;  посмотри:  человек  как  человек,  нет  семи  пядей во лбу!" - Так

разговаривали двое из  понятых,  ехавшие  позади.  "Да  как  его  поймали?"-

продолжал последний.

     -   На  всякого  мудреца  много  простоты.  Вот  видишь,  у  него  было

похоронище, в  глухом  месте,  над  Сеймом,  близ  Клепала;  там  он  прятал награбленные  им  богатства.  Вчерась,  когда удалый королевецкий рассыльный

казак Моторный следил за ним с четырьмя своими товарищами, заметили они, что

гайдамак  пробирается к тому месту. Они видели, как он сошел с коня, и сами,

оставя лошадей за ивняком, почти ползком прокрались к кустарнику, за которым

Гаркуша,  отыскав заступ, начал разрывать землю. Вдруг они на него бросились

и, не дав опомниться, свалили с ног, связали ему руки и ноги, завязали  рот,

прикрутили молодца к седлу его же коня и вскачь пустились с ним к селению за

понятыми. Остальное ты знаешь.

     Конвой между тем приближался к  Клевенскому  перевозу.  Сквозь  просеки

приятной  рощицы  видны  были  вдали,  на  высоком прелестном месте, большой

помещичий дом и купол церкви села В***на;  внизу  текла  излучинами  быстрая

Клевень,  сливающая  воды свои с Эсманью;  по долине,  за тундрами и сагами,

мелькали купы дерев, хутора и мельницы. Узник, казалось, любовался видами  и

любопытно   расспрашивал  о  всем  своих  проводников;  в  таких  разговорах

подъехали они к перевозу.

     Паром был уже  готов.  Казаки  и  понятые  взвели  на  него  гайдамака,

поставили  усталых коней своих к одной стороне и столпились вокруг пленника.

Только ретивый конь Гаркуши, не зная  устали,  бил  от  нетерпения  в  доски

копытами  и,  казалось,  хотел  пуститься  вплавь  к  другому берегу. К нему

приставили одного из понятых и велели крепко держать за повода.

     Гайдамак окинул беглым взором своих спутников; потом, устремя глаза  на

крутые горы противуположного берега Клевени, сказал:

     -  Кажется,  там, за этими горами, влево есть селение над Эсманью... Не

могу вспомнить его имени. Покойный дед мой был родом из  здешней  стороны  и

часто рассказывал нам, ребятам, страшную быль об этом селении.

     - Какую? - спросили в один голос вожатые, увлеченные любопытством и уже

прежде заохоченные искусными его рассказами.

     - Хорошо вам, друзья, слушать на свободе! у меня гортань  пересохла  от

жажды, а руки и ноги затекли кровью от ваших веревок.

     -  В  самом  деле,  братцы,  к  чему его мучить без нужды? Паром теперь

отчалил, нас здесь человек сорок, уйти ему нельзя. Развяжем ему руки и ноги,

пока  на  середине  реки;  а  начнем  приставать  к  берегу,  тогда пусть не

погневается, опять опутаем молодца по-прежнему.

     Так говорил один казак, и товарищи охотно его послушались. В наружности

и  речах  Гаркуши  было  нечто  такое, что вожатые, при всем убеждении в его

преступлениях, почувствовали к нему невольное доброхотство.  Они  совершенно

потеряли суеверный страх, который на малороссиян наводило одно его имя.

     Руки  и  ноги  гайдамака уже свободны; ему поднесли полную кружку вина,

которую он выпил "за здоровье братьев  земляков".  Тогда  все  приступили  к

нему, прося рассказать страшную быль, и он начал:

     -  Давно,  не  за  нашею памятью, селение, о котором я говорил, было за

другими панами. Один из них был человек чудной: не ходил  в  церковь  божию,

чуждался  людей,  считал звезды ночью, собирал росу на заре и папоротниковый

цвет под Иванов день. -Никто не знал, какою смертью он умер и где  погребен;

только видели, что в ту ночь, как его не стало, огненный клуб прокатился над

селением и рассыпался искрами над самым домом панским. Дом сгорел дотла, а с

ним  и  всё,  что  в нем было. Вот, спустя малое время, начали делаться дела

небывалые и неслыханные. Каждый день, и в самую полуденную пору,  при  ясной

погоде,  вдруг  набегут  облака и застелют солнце, подымется пыль столбом по

дороге, и сквозь пыль видали те, кого бог не миловал от такого виденья,  что

старый  пан  (как  его  называли)  вихрем  пронесется  по  селу  в старинном

рыдване,   шестеркою черных как смоль коней,  которые,  пенясь  и  сарпая  и

бросая  искры из глаз, на четверть не дотрогивались до земли. Кучера и лакеи

сидели на своих местах, как окаменелые, в белых саванах, с бледными  лицами,

со впалыми глазами, - словно теперь только вырыты из могил. В один день...

     В  эту  минуту паром приставал к берегу; некоторые из провожатых сидели

на помосте с полурастворенными ртами и жадно ловили каждое  слово;  у  одних

волос  становился дыбом, у других лица вытягивались от ужаса; державший коня

гайдамакова опустил руку с поводом и  стоял  как  вкопанный.  Вдруг  Гаркуша

одним  прыжком  через  сидевших выскочил из круга, столкнул в воду оплошного

надзирателя за конем, впрыгнул в стремена, перескочил расстояние, отделившее

паром  от пристани, и стрелою полетел на крутизну. На самом гребне придержал

он коня, махнул шапкою своим сторожам и, вскликнув:  "Спасибо,  земляки,  за

ласку!" - исчез за склоном горы.

     -  Человек это - или бес? - рассуждали' провожатые, опустя головы и еще

не опомнившись от столь внезапного побега. -  Разве  мы  не  знали,  что  он

водится с нечистою силою! как он нас обморочил...

     Долго  стояли  они  на пароме, не зная, что начать, и не смея взглянуть

друг на друга.

Москва, ул Гурьянова 81 стр. 2

Творческая лаборатория НБ 

РАССЫЛКА НОВОСТЕЙ